Семейные истории.
                                                     И дым отечества нам сладок и приятен.
                                                                                 Н.С. Грибоедов.

      Когда меня одолевает желание рассказать о жизни, о друзьях, об истории семьи,  её расцвете и, как это ни горько констатировать, о  её постепенном угасании, то я берусь  за перо, а вернее, сажусь за свой компьютер и начинаю писать.  
      Исполнение такого желания, как воспоминание о прошлом, никак не укладывается в рамки единого повествования. Но каждый раз, когда хочу рассказать о прошлом, о своих корнях, о том, что мне запомнилось из того, с кем в  этой жизни я сталкивался, что видел и слышал, я вынужден приостанавливать свою работу  по  простой, но существенной причине - у меня для дальнейшей работы недостаёт информации и необходимых подробностей. И вот тогда-то я ясно понимаю, что просто упустил время.  Очень сожалею о том, что не сделал этого своевременно, не сел рядом со своими бабушками, дедушками, папой  и мамой, и не записал их собственные рассказы о себе, о своих близких, об истории и событиях в их  жизни, об их окружении и обществе, в котором они жили.  К сожалению, так в жизни случается, что мы о многом начинаем задумываться, лишь тогда, когда уже поздно что-либо записывать, когда близких людей, о которых нам хочется рассказать, уже с нами нет. И тогда лишь только наша память помогает нам запечатлеть на бумаге  воспоминания, и некоторые штрихи этой богатой событиями истории жизни близких нам людей, наших друзей и общества. 
    Очень сожалею о поздно появившемся желании писать. Однако воспользуюсь неслучайно существующим в нашей жизни банальным  выражением, о том, что "лучше позже, чем никогда". И надеюсь, что у меня всё-таки найдётся некоторая возможность, как это  случалось и раньше в прошлом, и я успею заскочить на ступеньку последнего вагона уходящего поезда. Так что сегодня, когда мне 69, и на носу 70-летний юбилей, мне хочется верить, и у меня ещё теплится надежда, что я успею вспомнить и записать не такую уж давнюю, но полную событиями историю. Если же у меня не получится закончить своё повествование, то  я надеюсь, что мне всё-таки будет кому передать свою работу для её продолжения.  А поэтому я с полной решимостью уверенно сажусь за компьютер и продолжаю писать свои воспоминания. 
 
Школьные годы.

          1 сентября 1947 года я стал полноправным учеником первого класса Батумской русской средней школы N 3 им. Дзержинского. Почему полноправным? Да потому, что школу я посещал и раньше, вместе с мамой и братом Севой, когда мы провожали брата на его занятия. Многое из программы, изучаемой Севой, я как-то незаметно для себя усваивал и запоминал. Теперь-то я понимаю и даже могу утверждать, что для меня такое непроизвольное обучение сыграло не очень положительную роль. Когда мне потребовалось изучать эту программу, которая была для большинства моих соучеников новой, то  для меня этот материал уже был не очень актуален и интересен. К примеру, мне не пришлось в школе заниматься изучением алфавита, а читать я  научился в четыре года и даже помнил наизусть все стихи, которые в обилии в то время изучались в начальных классах. Таким образом, в самом начале учёбы в школе я не привык к систематическим занятиям и приучился к ничегонеделанию. Но в школу ходить мне всё-таки нравилось. Здесь я познакомился со своими соучениками. На переменах мы с товарищами играли, рассказывали друг другу разные истории, сообщали новости. Наша классная руководительница Татьяна Александровна была молодая и красивая женщина. Она показывала нам правильное написание букв и цифр. Эти занятия вполне можно было назвать  обучением каллиграфии, хотя такого предмета во время нашей учёбы не было.  Она помогала нам выработать правильный и красивый почерк. Я от рождения по природе был левшой, а в те времена в школе, как правило, требовали держать ручку и карандаш в правой руке. Этому мне пришлось научиться. Всё же остальное: держать молоток, резать ножом, бросать камни, я как левша делал левой. Кроме обучения, по школьному учебному плану нас классная руководительница учила пению. Я помню, как вместе с Татьяной Александровной мы выучили песню, посвящённую Международному фестивалю молодёжи и студентов в Хельсинки. Это был «Марш демократической молодёжи». Ещё много лет звучали по радио слова  выученной  тогда нами песни «Дети разных народов, мы мечтою о мире живём». Надо сказать, что песня всем нам нравилась, она звучала красиво, а петь я любил с детства. Но тогда ещё ни я, ни мои товарищи не задумывались и недопонимали, какое серьёзное содержание вкладывалось автором в слова этой, как и многих других песен, и как эти слова, порой, не соответствовали действительной политике страны, в которой мы жили.
    Петь у нас дома любили всегда. Ещё в годы войны, в тёмные зимние вечера, наша маленькая квартирка на улице Горького, согретая теплом натопленной железной печки, и освещаемая керосиновой настольной лампой, превращалась в репетиционно-концертный зал. Мы с братом Севой и папой усаживались на диванчик, которым служил обыкновенный деревянный топчан, и пели. Начиналось выступление нашего семейного ансамбля, который мы называли именем в то время всем известного коллектива - «Хором имени Пятницкого». Мы пели все знакомые нам песни, пели, правда, тогда ещё без маминого аккомпанемента, ибо в этой нашей квартире пианино  отсутствовало. Оно было у бабушки на улице Шаумяна, 8. Репертуар наш был обширен. Мы исполняли песни военных лет, песни из кинофильмов, пели еврейские песни папиного детства, а также русские романсы и известные народные грузинские песни, которые мы слышали по радио в чудесном исполнении знаменитых сестёр Ишхнели. Мама, хлопоча по дому, тоже подключалась к нашему пению. И мы пели и пели. Это было счастливейшее время  в моих воспоминаниях о тех далеких и не всегда радостных днях, в условиях ещё продолжающейся войны. В этот период мы часто слушали радиоконцерты, и тогда я полюбил передачи «театра у микрофона», где репертуар был обширным, а голоса актёров узнаваемы. До ухода в детский сад и по возвращении домой мы всей семьёй по радио из Москвы слушали сводки о войне, где неизменно звучал знакомый и ставший нам близким голос Левитана, главного ведущего радиостанции. Затаив дыхание, чтобы чего-нибудь не упустить, в полной тишине мы слушали:
 -  « Говорит Москва! Говорит Москва! Слушайте сводку «Совинформбюро». Сегодня на всех фронтах…». По окончании передачи – в доме непродолжительное молчание, а затем немногословное обсуждение событий.
       Посещение детского садика мне нравилось, а вот мой старший брат Сева, очень расстраивался, когда мама нас туда отводила и должна была там оставить. В садике нас кормили и, как мне казалось, кормили совсем неплохо. С тех пор я с удовольствием ем супы и, к удивлению многих моих знакомых, никогда не возражаю против супа с макаронами. Ничего не поделаешь - привычка  детства! Вспоминаются множества глупостей, которые совершали  мы, дети, воспитанники садика во время наших групповых прогулок. Гуляя в компании своих сверстников, мы поднимали с тротуара очистки от груш и яблок и их ели. Они были подсушенными и сладкими, и никто из нас не обращал внимания на то, что можно было поймать всякую заразу. Как ни странно, но к счастью, тогда никакая холера нас не брала. А чего стоили соревнования среди воспитанников садика на предмет того, кто из нас проглотит больший по величине камешек или стёклышко. И как только мы не подохли от этих экспериментов? До сих пор для меня это остается загадкой.
      В 1946 году соседи бабушки и дедушки - родителей мамы с первого этажа переезжали в другой город и продавали свою квартиру. Продавать государственную квартиру это незаконно. Но такая практика существовала. Мои родители предприняли необходимые меры, и мы перешли в наш бывший дом на ул. Шаумяна, 8.  Теперь у нас появилось чувство как бы возвращения домой. Это действительно был наш дом, где жили бабушка и дедушка, где выросла наша мама, дом, с которым практически мы никогда и не расставались, так как много времени проводили здесь и раньше. Кроме всего прочего здесь по соседству жили наши друзья и товарищи. Этот дом вошёл в мою жизнь навсегда как самое родное место. Даже спустя много лет, уже после того, как мы обменяли эту квартиру на другую, я, возвращаясь из гостей с разных направлений и порой в «весёлом» состоянии, неоднократно забывался и шёл не к себе, а к этому дому на улице Шаумяна. Скажу правду, мы двадцать лет прожили по последнему адресу на улице Горького № 42 и вот уже около 20 лет живём в Израиле в городе Хайфе. Но я до сих пор очень часто оговариваюсь, называя Хайфу Батумом, а Шаумяна, 8 так навсегда и останется  символом дома, как Батуми символом Родины.  
     Зима 1948 года выдалась необычайно холодной и снежной. Снег падал большими хлопьями и ложился на покрытые асфальтом улицы, покрывая белым одеялом крыши домов и ветви деревьев, превращая весь город в огромное белое искрящееся пространство. По ночам порой температура опускалась ниже нуля. Минусовая температура воздуха позволяла снегу долго не таять. За первую ночь снегу навалило чуть ли не по самые окна нашего достаточно высокого бельэтажа.  В неприспособленном к таким погодам городе снег приносил его жителям множество проблем. Электрические провода под тяжестью прилипшего к ним снега обвисали гирляндами и рвались под собственной тяжестью, отключая подачу электричества в дома. В большинстве квартир, как и у нас, отсутствовало центральное отопление, и далеко не все люди имели возможность регулярно самостоятельно согревать своё жилище. У людей не было достаточно тёплой одежды, а обувь, которую мы носили, совсем не соответствовала зимней погоде. По договоренности с городскими властями военные на танках  проезжали по центральным улицам, прокладывая дорогу, проутюживая, приминая и утрамбовывая снег. Вслед за танками по такой дороге уже могли продвигаться автомобили.  Головы людей, передвигающихся колеёй по утоптанному снегу, со стороны из-за сугробов были едва видны. В такую погоду, как обычно, начинались перебои с подвозом продуктов и самое главное - с выпечкой и доставкой хлеба. Около хлебных магазинов выстраивались громадные очереди. Не могу сказать, что стояние в очередях приносило нам большое удовольствие. Но не постоишь в очереди, и вся семья окажется без хлеба.     
     В нашей квартире не было туалета, и в тот период она была, как говорится, «со всеми удобствами во дворе». Все туалеты первого этажа были переданы владельцам когда-то национализированных квартир и использованы ими как жилплощадь. И нам, жителям первого этажа, приходилось в течение многих лет пользоваться общим туалетом во дворе, пока мы сами не провели воду и не установили в одной из пристроенных в подъезде кладовок такое необходимое удобство, как унитаз со сливным бочком. В другой же пристроенной кладовке, где мама готовила обед, вместо керосинки и примуса мы позднее установили керогаз. Но пока это не произошло, для того чтобы  попасть в туалет, мы должны были выйти из подъезда, пройти по улице, войти и пересечь весь наш большой двор, до самого его конца, и только там мы могли воспользоваться нашими удобствами, которые «во дворе». В туалете было темно и холодно. Изо всех щелей в дощатых стенках этого старенького сооружения из неплотно закрывающихся дверей нашего туалета задувал ветер. После такого похода летишь домой в свою постель в изрядно окоченевшем состоянии и потом ещё долго не можешь согреться. Только мы, дети, несмотря на все издержки нашего скромного быта, могли так радоваться снегу и быть неимоверно счастливы, когда он выпадал. С появлением снега все дети с возгласами радости высыпали на улицу, лепили снежки и бросали ими друг в друга, здесь заодно доставалось и прохожим. И тогда они тоже присоединялись к этой весёлой зимней игре. 
     Кое-кто во дворе лепил снежную бабу, а для кого-то взрослые насыпали что-то подобное снежной горке. И дети, у которых в доме каким-то образом сохранились санки, скатывались на этих санках с горки, давая возможность прокатиться и своим друзьям. Дети, у которых  не было такой возможности, использовали вместо санок кусок обыкновенной фанеры и скатывались с горки  «по-скобелевски» - на собственном "одном месте". Какую же радость испытывали мы, когда в городе появлялись  лошадки, запряжённые в сани! Это, по всей видимости, фаэтонщики и линеечники вытащили из своих сараев и конюшен сохранившиеся из прошлой жизни сани, спрятанные про запас и лежавшие в ожидании своего времени – наступления вот такой снежной зимы. Одним словом, от появления снега нашей радости не было предела. И когда на многократно повторяющийся  зов родителей мы, наконец, с раскрасневшимися лицами возвращались домой, то с нас стаскивали совершенно мокрую одежду, развешивая её на стульях для просушки возле горячей печки.
      В нынешнем году снег таял медленно и лежал долго. Жители города, выбрав свободное время, пробивались через снежные сугробы в сторону Приморского бульвара, чтобы посмотреть, как его украсила зима. Это было замечательное зрелище. Поблескивая от солнечных лучей, снег лежал, покрывая всю поверхность бульвара, его аллей, кустов и отцветших и увядших клумб цветов, и так вплоть до самого пляжа. Ближе к кромке моря снежный покров становился всё меньше и меньше, пока совсем не заканчивался, оголяя мокрые булыжники и морскую гальку. Тихое, усмирённое море слегка шипело, подкатывая к ногам подходящих к нему вплотную восторженных посетителей. Редкая волна, оказавшись сильнее других, заставляет посетителей отбегать от кромки моря, порой обрызгивая и обливая  их ноги по самую щиколотку.
       Пальмы, своевременно обвязанные и укрытые заботливой человеческой рукой, прятали свои ветви под снегом, согреваясь этой белой пуховой шалью. Старые реликтовые сосны стояли гордо под тяжестью снега. Раскинув свои разлапистые ветви, они демонстрировали всем посетителям зимнего бульвара, на какие подвиги способны эти мужественные деревья, когда они этого пожелают. Глядя на такую красоту, человек на время забывает все свои заботы и  сложности жизни, которые с избытком выпадают на его долю. И ощущение безмятежной душевной свободы и слияния с природой придаёт ему прилив свежих сил, помогает жить, бороться за существование и стремиться к лучшему будущему.
    По окончании второго класса меня перевели в близкую к дому четырёхгодичную школу № 12 , которая была от нас буквально за углом. Это когда-то бывшая турецкая школа сейчас в первую смену была грузинской, а во вторую - русской. Здесь мне  предстояло проучиться ещё два года. Я помню, что в помещении здания этой школы за год до нашего перехода находился летний городской пионерский лагерь. В него были записаны и мы с Севой. Посещение этого лагеря давало возможность родителям не оставлять детей на улице в дневное время, когда они находились на работе. Лагерь посещали дети разных возрастов. От общения с ребятами старшего возраста взрослели и мы, малыши. В этой школе жил и работал человек, который был истинной её достопримечательностью. Мы, дети называли его «кери-помполос», что это означало, мы точно не знали, но его так называли дети всех поколений, которые учились в этой школе. А между тем шли разговоры, что своё стихотворение «Шагане, ты, моя Шагане» русский поэт Сергей Есенин посвятил  дочери именно этого человека.  
      Нашим классным руководителем в этой школе была хорошая добрая женщина Надежда Ивановна. В этом классе я встретился и подружился, как говорят, на всю оставшуюся жизнь с Кемалом Джинчарадзе. Были здесь и другие мальчики, с которыми у меня были хорошие отношения. Эдик Берестецкий впоследствии стал скрипачом, Сосо Бжалава, закончив мединститут, работал врачом, а Гриша Акопян и Толик Абашидзе много лет трудились на судах Грузинского морского пароходства, где они работали мотористами и донкерманами. Павлик Андгуладзе в Зелёном мысу выращивал великолепные цитрусы, а Эдик Ароян вначале трудился мотористом в портовом флоте, а затем инженером в батумском порту. Вопреки существовавшим сложностям быта и условиям жизни, практически все ученики из этого класса получили образование и стали полезными гражданами общества.
      Эта новая моя школа, если говорить правду, не пользовалась особо хорошей репутацией и скорей всего потому, что в ней обучались большей частью дети малоимущих родителей. Главным образом здесь учились дети рабочих, грузчиков, строителей и дети сирот, отцы которых не вернулись с войны. Одним словом, дети бедных людей, сыновья люмпенов. 
      В обычные будние дни, выполнив наспех уроки, мы с братом любили пройтись по улицам города, заглянуть на бульвар, пообщаться с соседскими ребятами. Как и большинство детей того времени, мы никогда не скучали и всегда находили для себя какое-нибудь интересное занятие.
      Частью нашего с Севой времяпрепровождения было блуждание по окраинам города. Однажды в выходной день мы с братом решили половить рыбу. Конечно же, мы понимали, что будем ловить не рыбу, а гамбузию, предшественника (зародыша) будущей лягушки. Но это для нас было не главное. Итак, мы направились сначала в Пионерский парк, где находилось главное городское озеро с турецким названием Нури Гёль, а затем продвинулись дальше, оставив позади здание рыбохозяйственной станции со Вторым озером, прошли здание института, затем тюрьмы и, наконец, достигли берега Третьего озера. Само озеро не представляет ничего эстетичного. Обычный водоём со значительной акваторией ещё издали поразил нас смрадом заболоченных берегов. Дальше по поверхности озера, за участком, покрытым зелёной ряской с квакающими лягушками, открывалась незначительная поверхность сравнительно чистой воды, где время от времени выпрыгивали рыбы, распуская вокруг себя на воде концентрические круги. Сюда на озеро обычно приходили охотники, любители-рыболовы, занимаясь рыбалкой, а в сезон перелёта птиц стреляли диких уток. Порой они уносили хорошую добычу из уток и селезней, а иногда вытаскивали на свои удочки лобанов и карпов, причём достаточно солидных размеров.
     Здесь, на Третьем озере, мы с Севой однажды повстречались с ещё одной парой путешественников, с братьями Джинчарадзе Кемалом и Эриком. Они тоже сюда добирались из города с желанием поудить рыбу, имея в виду ту же гамбузию. На берегу вокруг озера была какая-то свалка, где валялась ржавая цистерна и ещё другие различные старые ржавые детали какого-то бывшего оборудования. 
     Побродив вокруг озера, среди всего этого смрада и хлама, мы поняли, что рыбалка у нас не получится. Однако совершённое  путешествие само по себе доставило нам огромное удовлетворение. Всё-таки для нас в тот период поход на Третье озеро - это был не такой уж ближний свет. И вот, уже объединившись, мы вместе вчетвером уставшие, но довольные  возвращаемся в город, домой. С тех пор наша дружба с братьями Джинчарадзе длится до сегодняшнего дня. И совершенно неслучайно, что мой друг Кемал был свидетелем в загсе во время женитьбы моего брата Севы и его жены Лены, а его брат Эрик был  «казначеем» на моей свадьбе с Мариной, собирая конверты с деньгами, подаренными нам друзьями и близкими, пришедшими на нашу свадьбу.
      Летний пляжный сезон, как обычно, все ребята нашего шаумянского квартала начинали весной. Солнечная погода, конечно, ещё не гарантировала тёплой воды в море. Даже камешки и булыжники, покрывающие пляж, ещё не нагревались до достаточной температуры, и только яркое солнце в небе ослепительной голубизны, заставляло нас раздеться и подталкивало войти в чистую, совершенно прозрачную, хотя и холодную воду. Почти каждый купальный сезон я начинал с того, что, разбежавшись, с радостным воплем прыгал в воду. Очень часто этот первый прыжок у меня заканчивался тем, что я ударялся головой о камни, близко лежащие на малой глубине, вдоль  кромки береговой черты моря. В результате почти каждый купальный сезон у меня начинался с разбитой головы.
   После окончания четвёртого класса начальной школы № 12 я вернулся в свою бывшую школу №3. Но в мой бывший класс, в котором я начинал учёбу, меня не возвратили, и я был зачислен уже в другой. Здесь, в параллельном 5-м «б» был свой  устоявшийся коллектив, обучавшийся вместе четыре года под руководством их первого педагога, заслуженной учительницы Наты Тихоновны. Учёба в этом новом коллективе в продолжение последующих трёх лет дала мне и моим соученикам довольно хорошую базу знаний по главным предметам и, может быть, сформировала основные черты характера. В классе доминировала группа учеников, которая была приучена к систематическим занятиям и умела заниматься. Видимо, всё это и создавало в классе общий климат, располагающий учеников к занятиям.  Были ученики, которые у руководства школы считались лучшими и были ученики, которых лучшими считали мы, их одноклассники.  К категории учеников, считающихся первыми, несомненно, руководство относило таких как Толик Остриков. Я с ним сидел за одной партой и могу утверждать, что Толя был действительно очень прилежным учеником. Помню его потрясающий каллиграфический почерк, его аккуратнейшим образом обёрнутые и заполненные тетради, дневник, где были великолепные оценки, его опрятные учебники. Всё это было прилежно надписано и уложено в портфель. Чётко и с пафосом он читал стихи и приветствия на всех встречах и торжественных мероприятиях в праздничные дни.  В довершение всему, на его груди всегда был красиво повязан отутюженный красный пионерский галстук. Но в глазах товарищей оценка ученика определялась совсем не этими достоинствами. Соученики определяли своих товарищей прежде всего по их знаниям, по лёгкости  и умению воспринимать новый материал, экспромтом проявлять остроумие и находчивость. И как мне в то время казалось, а такое ощущение у меня остаётся и по сей день, лучшими в классе были совсем другие ученики: Игорь Луценко, Вова Рабинович, Эрик Бурнусузов, Марик Гольд, можно назвать и других, но всех уже не упомню. А способных учеников и в чем-то, возможно, даже талантливых было много. Мои отношения с ребятами в новом классе складывались достаточно хорошо. Мужская дружба создавалась не сама собой, а завоевывалась постепенно, порой даже кулаками. Но обычно уважение товарищей достигалось нашими поступками, нашим независимым и достойным поведением. Не последнюю роль в этом играла честность ученика, его доброта и доброжелательность. Эти качества невозможно имитировать. Можно их продемонстрировать раз, другой. Но играть роль «хорошего парня» постоянно - невозможно. Не сегодня, так завтра человек проявит своё истинное лицо. 
     В это время у меня начинался период интенсивного чтения книг. К этому тоже нужно было прийти. Одно из воспоминаний раннего детства, которое осталось у меня, это мои ответы на вопросы взрослых о том, кто по специальности мой папа. И я отвечал, будучи вполне уверенным в своей правоте, что " мой папа читатель". Скорей всего, я так считал потому, что почти всегда видел своего папу читающим, всегда с книгой или журналами и газетами в руках. Мама же преимущественно читала в вечернее или  ночное время. Читала, когда все в доме укладывались на ночь и уж тогда, освободившись от всех дневных забот, закуривала свою единственную на данный вечер папироску и как за священнодействие бралась за чтение ожидавшей её книги. Я не говорю о том большом периоде времени, когда мама могла читать, находясь на своей работе. Но это было уже позже, в годы её заведования библиотекой Дома отдыха Закавказского военного округа.
     С приходом в новый класс я встретился с Жорой Вариадисом. Жорик был не только моим одноклассником, он ещё был и моим соседом по дому и жил во флигеле помещения во дворе дома напротив. Невысокого роста, Жора был  великолепно сложён и умел так обаятельно улыбаться своей голливудской улыбкой, что вызывал симпатии у собеседников и прежде всего у женского пола. По возрасту, в семье, он был средним сыном, но именно он всегда был правой рукой своего отца Дмитрия. Его отец, работая директором промтоварного магазина, давал Жоре весьма деликатные поручения. Мы жили во времена постоянного дефицита и, прежде всего, дефицита хороших и красивых вещей. Жорик, выполняя поручения отца, порой разносил различные товары по квартирам покупателей. Так как он имел дела, как правило, с хорошими товарами, у него самого сформировался вкус к красивым и модным вещам, которые иногда, не очень часто, доставались и ему. И это придавало молодому парню с его внешностью ещё большую привлекательность. С Жорой мы занимались плаванием и с ним же ходили на тренировки по боксу. Он был одним из тех первых моих товарищей, которые нравились девочкам, и который стал с ними встречаться довольно рано. В учёбе он особых успехов не проявлял, но регулярно переходил из класса в класс.
     К прилежным ученикам можно было отнести многих других ребят. К примеру, Алексей Мирошников выделялся от многих наших одноклассников уже тем, что даже среди тех мальчиков, которые, как и он совмещали занятия в школе с занятиями музыкой, Леша занимался игрой на фортепиано весьма успешно, профессионально и подолгу. Семья у него была музыкальная. Мама преподавала в музыкальном училище, старшая сестра окончила консерваторию по классу вокала, и мне впоследствии довелось слушать её выступление на одном из гастрольных концертов. Младшая сестра Лёши Неда впоследствии тоже окончила Московскую консерваторию, и я неоднократно слышал, её в качестве  аккомпаниатора своему мужу, известному скрипачу в музыкальных телевизионных программах. Да и их отец, говорят, когда-то пел в церковном хоре. Дети во время учёбы носили фамилию матери, а не отца, который был выслан в Казахстан в числе репрессированных греков, имеющих греческое подданство. Алексей  воспитывался с самого детства, как будущий музыкант, пианист. Я присутствовал на его заключительном открытом концерте после окончания музыкального училища. Лёша играл Первый концерт Чайковского. Это произведение мне было известно и, как тогда мне показалось, он сыграл его очень хорошо и с большим воодушевлением. И действительно, после окончания Батумского музыкального училища, Алексей поступил в Московскую консерваторию и окончил её. Впоследствии он принял фамилию отца Параскевопулло и, как рассказывают, долгое время преподавал игру на фортепьяно в Кишинёвском институте искусств. 
     Наш соученик Игорь Луценко тоже занимался музыкой и окончил музыкальную школу по классу фортепьяно, но, в противоположность Алексею, его родители не видели будущее Игоря как большого музыканта. И может быть, напрасно. Игорь, в отличие от многих учеников, окончивших музыкальную школу, которых я знал, садился за инструмент и играл всё, буквально всё, что нравилось и ему, и нам. Он был природным джазменом и импровизатором. А время было началом возрождения в стране джазовой музыки. Но карьеру себе Игорь избрал совсем иную, успешно окончив Московский институт стали.
    Неплохим учеником и хорошим спортсменом-волейболистом был Жора Дубин. Впоследствии он стал  адмиралом военно-морского флота и командиром ракетного крейсера. С кораблём, которым командовал Жора, однажды встретился в районе Атлантического побережья вблизи Гвинейского порта Конакри балкер «Советский художник» Грузинского пароходства, на котором первым помощником в тот период работал мой одноклассник Ваня Экимян.
   Марик Гольд, занимался шахматами, но, на мой взгляд, своевременно их оставил, и перешёл на тренировки по лёгкой атлетике, где у него были очевидные успехи.  Установив рекорд Аджарии на стометровку, он был включён в состав спринтеров сборной Грузии и поступил в Тбилисский государственный политехнический институт.
     Совершенно неспортивным среди нас был Эрик Бурнусузов. Но эта деталь совсем не мешала нам с ним дружить, ему хорошо учиться и в будущем окончить Московский энергетический институт. Говорят, он стал хорошим таможенным чиновником и, будучи очень принципиальным человеком, Эрик пользовался, как мне стало известно, заслуженным уважением, как у руководства, так и у своих товарищей по работе.
     Особо дружеские отношения у меня сложились в тот период с Валей Эрлихманом. Я с Валей познакомился, как и со всеми новыми соучениками, только после моего перехода в их класс. Мы с ним сдружились довольно быстро. Несмотря на последствия какого-то заболевания, напоминающего детский церебральный паралич, Валя ко времени нашего знакомства уже научился определённому самотренингу и физически окреп. Не беру на себя в этомответственности назвать его заболевание, в этом я совсем не разбираюсь. Валя был мне другом и для меня как парень он был равным среди равных. Он был достаточно крепок, умел подтягиваться, плавал, занимался гантелями и учился не хуже других. Когда в пятом классе у Вали умерла мама, мы всем классом участвовали в её похоронах. И он стойко перенёс эту утрату. С Валей мы дружили и все годы регулярно общались, до тех пор, пока он с семьёй не переехал в Баку. Баку – родной город его отца, полковника медицинской службы, и перевели его туда на равнозначную должность начальника госпиталя. 
      Во внутреннем дворе госпитального дома, по соседству с Валентином, жили и собирались множество ребят и девочек, дружба с которыми у нас сохранилась на  долгие годы. В то время там жила семья хирурга Лебедева с  сыновьями - младшим Игорем и старшим, Олегом, с которыми мы дружили. Там же, в доме для сотрудников госпиталя, проживала семья начальника  госпитальной аптеки, дяди Коли, майора Нарушвили, с сыновьями Вовой и Мишей и позднее родившейся их маленькой сестрёнкой Наташей, выросшей, что называется, у нас на глазах. С нами играли и общались сёстры Полонские  Люда и Рита, внучки Александра Ефимовича Полонского, подполковника медицинской службы, начальника терапевтического отделения госпиталя. Таким же приходящим на госпитальную территорию, как и я, был Игорь Черепов. Вместе с нами  бегали и играли, еще в то время маленькие девочки Мила Лихтерман и сёстры Лёвины, дочери доктора Лёвина. Иногда, правда, очень редко, появлялся на территории госпитального двора Миша Лория, заглядывая на службу к своей маме - начальнику биологической лаборатории госпиталя подполковнику Нине Михайловне Лолуа. Там же  в госпитальном доме жила семья  врача и руководителя по физическому воспитанию Кобзиной. Её младшая дочь Света была хорошей перспективной спортсменкой, но с нашей компанией она не дружила. У неё были интересы уже более взрослой девушки и свой соответствующий круг знакомых и друзей.
      Игорь Лебедев поступил и окончил мореходное училище раньше, чем поступили мы с Игорем Череповым. Затем по нашему пути пошли и поступили в училище Вова Нарушвили, а потом и его брат Миша. Миша впоследствии работал моим вторым помощником на танкере «Акташ». Он был отличным грузовым  помощником, работая на серьёзном участке по перевозкам топлива для реактивных самолётов и дизельного топлива. С Игорем Череповым мы вместе учились на судоводительском отделении Батумского мореходного училища и сидели четыре года за одной партой. Все практики мы тоже проходили вместе на одних и тех же судах, и даже работая в Черноморском пароходстве в Одессе, мы однажды оказались на одном судне - танкере «Кременчуг». В Грузинском пароходстве мы тоже оказались вместе, работали в Службе перевозок, где Игорь управлял эксплуатацией группы судов. Впоследствии Игорь вернулся работать на флот и работал старшим помощником, а затем и капитаном судов. Игорь много лет как женат на Рите Полонской, и у них много детей. 
     Волею судеб мне довелось быть тамадой на свадьбе Наташи, младшей сестрёнки моих друзей братьев Нарушвили. Наташа  вышла замуж за Гену, сына других моих приятелей Зии и Иры Хайдаровых. Скажу по правде, что я горжусь своей ролью тамады на свадьбе близких мне людей. Гена, бывший морской офицер-подводник, впоследствии, после распада Советского Союза, стал адмиралом и одно время главнокомандующим военно-морскими силами Грузии.  
     Вот такие стечения обстоятельств, связанные с периодом учёбы в школе и дружбы с сыном начальника Батумского  военного госпиталя Валентином Эрлихманом вспомнились мне!  Видимо, под влиянием своего отца, знающего все превратности и сложности жизни, которые могут случиться в перспективе у каждого человека еврейской национальности, Валя при получении паспорта принял фамилию мамы и стал Валентином Рубановым. В нашем городе Батуми я знал журналиста, корреспондента местной газеты Моню Рубанова, перворазрядника по шахматам. Значит наш  известный батумский журналист-шахматист Моня был тоже евреем. Поэтому я не знаю, дало ли  что-либо или нет Валентину такое изменение фамилии? Тем более ведь не случайно говорят, что бьют всё равно не по паспорту, а …
     Мне очень хочетсярассказать, как в это же самое время в школе мы встретились и сдружились, с совершенно неординарным человеком. Его звали Валентин Гончаров, по прозвищу Фафик. Фафик был, как и многие другие мои товарищи, из бедной семьи. Он был худощав, черноволос, на его светлокожем лице выделялись густые чёрные дуги бровей. Одевался Фафик более чем скромно. Не знаю, как другие, но я тогда этого не замечал. Скорее всего, не придавал этому значения. Но если бы вы послушали его речь, усыпанную изысканными выражениями, и увидели бы его манеру держаться, то у вас непременно сложилось бы впечатление, что это лорд или принц случайно оказавшийся в окружении неравных ему по своему происхождению людей. В нём было что-то напоминающее Принца, героя из произведения Марк Твена. Думаю, что не последнюю роль в создании такого образа сыграли увиденные им кинофильмы и прочитанные книги о мушкетёрах, знаменитых пиратах, об этаких джентльменах удачи, о рыцарях и, возможно, о самом прекрасном и достойном из них – Рыцаре печального образа Дон-Кихоте Ламанческом. Фафик, к моменту нашего знакомства, занимался парусным спортом, проводил много времени на водной станции. Позже к его спортивным увлечениям добавился и велоспорт. Валентин учился слабо и позднее отстал от своих одноклассников. После того как мы расстались и меня перевели в школу №10, мы продолжали общаться, но встречались всё реже и реже. 
    Я какое-то время следил за его судьбой и появляющимися в его жизни похождениями. У  Фафика уже в то время появились романы с девушками из старших классов, с красивыми девушками, которые не просто были внешне интересными, а такими, на которых обращали внимание взрослые ребята. И я знаю, что такая девушка, одна из лучших девушек школы, а может быть, и в городе, была влюблена в Валентина и предпочла его  всем своим поклонникам. 
      Но время шло, и Валентина забрали в армию. Для него, свободолюбивого человека, не очень утруждающего себя дисциплиной и армейскими порядками, это было просто трагедией. Валя лёг в госпиталь с жалобой на головную боль и таким образом сумел «откосить» от армии. Никто из нас не знает, как сложится наша дальнейшая судьба! От армии-то он ушёл, а от судьбы? Вернувшись из армии, так и не дослужив своего срока, Валентин устроился электриком на молочный завод. И в один печальный дождливый день, какие часто бывают в Батуми, его нашли мёртвым, якобы зацепившимся за оголённый электрический провод. Не знаю, что произошло с ним в эту ночь на самом деле, но, помня его независимое поведение, могу предположить, что его смерть была не случайной. 
    Во время учения в школе, я никогда не отличался, прилежным поведением как впрочем, не выделялся и хорошей учёбой. В нашем 9-м «б» классе Батумской средней школы №10 были ученики, отличающиеся от меня и прилежной учёбой и хорошим поведением. Но дружили мы между собой совсем не по этим, казалось бы, важным, отличительным признакам. Для нашей духовной близости существовали совсем другие критерии. С одноклассниками и со школой мне в этот раз очень повезло. После того, как объединили наши мужские и женские школы, а я тогда перешёл в 8-й класс, меня из средней школы № 3 им. Дзержинского перевели в школу № 10. Здесь я и встретился со своими старыми друзьями по прошлой учебе в предыдущих школах № 3 и № 12.  Мы вновь оказались вместе с Кемалом Джинчарадзе, Валериком Абаджиди, Жорой Вариадисом. В новой школе  мы познакомились и подружились с Аликом Фанталисом, Альбертом Манукяном. Теперь среди наших одноклассников уже были и девушки. C  первых же дней они казались нам какими-то особенными, очень скромными, и такими  же они нам запомнились на многие последующие годы. Одни из них были красивые, другие миловидные, но обычно все подтянутые и дисциплинированные.  В наше время все девочки приходили в школу в наглаженных школьных передниках с белыми кружевными воротничками и бантами. Естественно, что те девушки,  которые не входили в категорию красивых, старались утвердиться в остальных указанных признаках, облагораживающих такое понятие как школьница. Среди наших соучениц были и такие, к которым наши мальчики испытывали не просто дружеские чувства. По отношению к этим девочкам, ребята открыто не  выражали пылкой страсти, но уже достаточно ясно проявляли им своё внимание, нежность,  своё деликатное обращение, демонстрировали свою заботу и желание оградить своих избранниц от воображаемых угроз. Девушки же и понятия не имели о таком непростом к ним отношении со стороны ребят. Мне кажется, они смотрели на всё гораздо проще, ничего не усложняли и реальней относились к жизни. Что же касается меня, то у меня даже и не возникало к кому-то чувство, а если и появлялись какие-то симпатии, то я всегда тщательно их скрывал, порой даже под  маской излишней бравады.
     Бравада служила мне щитом, прикрытием от вмешательства кого бы то ни было  в мою личную жизнь, и такая линия  поведения со временем, постепенно входила у меня в привычку, а как мы знаем, привычка – второй характер. Так я, по сегодняшнему своему пониманию,  не очень удачно и совсем несправедливо зарекомендовал себя среди всех своих знакомых, и особенно у девчат, циничным парнем, постоянно иронизирующим по поводу всех их взаимоотношений с ребятами.
    Я  уже говорил, что прилежанием и дисциплинированностью в школе я не отличался, и в силу дерзкого отношения к некоторым преподавателям меня вежливо попросили из школы. Мне пришлось тихонько, без лишнего шума оставить свой любимый класс и вернуться в свою прежнюю школу № 3. Но в новой школе я тоже не прижился. Там я оказался уже не в своём бывшем  классе, а среди не очень близких мне по духу, а поэтому совсем уж неинтересных мне учеников. 
    Причиной моего такого не очень благодушного отношения к учёбе в школе 
послужило, прежде всего, то обстоятельство, что после восьмого класса я сдавал вступительные экзамены и не прошёл по конкурсу в  мореходное училище. Поэтому я вынужден был вернуться в школу в 9-й класс. После такого события учёба в школе мне показалась невыносимо скучной и уж совсем неинтересной. Сидя на последней парте, «на Камчатке», я фактически отсутствовал на занятиях, и хотя находился в классе и не нарушал дисциплины, но и не занимался учёбой, читая в классе посторонние книги, мечтая о будущих морских приключениях... Читал я тогда много и без особого разбора – классику, разную другую беллетристику, поэзию. Вместо учёбы я в то время больше внимания уделял занятиям спортом, посещению тренировок по боксу и баскетболу.
    Тренировки мои проходили в здании общества «Спартак», спортзал которого находился в помещении бывшей еврейской синагоги. В этом же здании на втором этаже жила семья председателя спортивного общества Логинова - «дяди»  Ставро с его очаровательными дочерьми Светой и тогда ещё маленькой девочкой Марой. Занятия по баскетболу с нами проводил молодой и очень заботливый тренер Резо Какабадзе. Должен сказать, что, несмотря на мой высокий рост, и на то, что я играл в хорошей команде и у хорошего тренера, баскетболист из меня получился слабый. Я думаю, не было у меня для этого необходимой хорошей координации и достаточной реакции на мяч. В боксе же у меня всё получалось гораздо лучше, и мои тренеры в «Спартаке» и по юношеской сборной Аджарии Резо Басилия и Шакро Худоян предвещали мне хорошую спортивную перспективу. Это я и сам чувствовал, и мне самому нравилась  моя манера боксирования с лёгким, танцевальным передвижением по рингу, причём я удерживал нужную дистанцию и не давал противнику входить в ближний бой.  Я научился уходить от ближнего боя, умел принимать и держать удар. А главное, я научился  сам  наносить поражающие удары, особенно левой. И, что очень важно, в полном и переносном смысле слова, что привычка и умение держать удар ещё много раз помогала мне выстоять в различных жизненных ситуациях.
     Увлечение боксом у меня началось в раннем детстве, когда наш сосед Гоги Квачантирадзе, больше известный в нашем городе под именем Джон Луис, принёс во двор рабочие парусиновые рукавицы. Одну рукавицу он надевал на правую руку первому участнику, а другую - на левую руку, его противнику. Он ставил «боксёров» друг против друга и  командовал «Бокс!». Так начинался у нас первый «официальный» мордобой.
    Здесь физиономию друг другу били и братья Гумрояны, и мы с братом Севой, и братья Юткины, и братья Вариадисы, Алхазовы, Шумилины - все, кто имел братьев в возрасте близкому к нашему. Такие же ребята, как Зури Габуния или Гриша Акопян, которые таких братьев не имели, тоже принимали участие в этих боксёрских спаррингах. В общем, били все друг друга, не взирая ни на весовую категорию, ни на возраст, ни на родственные отношения. А над всем этим побоищем возвышался образ Главного тренера и Судьи, нашего Гоги - Джон Луиса.
     Чтобы быть крепкими и выносливыми, мы по утрам стали совершать пробежки вдоль аллеи Приморского бульвара. Во дворе соседнего дома по Шаумяна, 4, угол Руставели, наш сосед штангист Сосо Калаиджев установил самодельные брусья, укрепил перекладину, положил колёса, блины, гриф, одним словом, набор заменяющий штангу. Кто-то принёс пудовую и двухпудовую гири. Здесь мы тренировались, подтягивались на перекладине, накачивая свои мышцы, набирались силы. И если шаумянцы раньше были известны в городе как хулиганы, затем как  уличные футболисты, теперь пути наших ребят разошлись по разным спортивным городским секциям. 
     Ушло в область предания время строительства нами своих штабов и нападения на чужие, которые устраивали в подвалах и шалашах наши соперники с других улиц. У нас появились новые интересы. Ребята стали взрослеть. Теперь вместо походов на баню, где некоторые из нас, особо смелые, рисковали влезать на крыши и наблюдать через округлые стёкла турецких бань за "амурными" сценами, происходящими там внизу, внутри отдельных кабин,  ребята стали интересоваться более реальными развлечениями, позволяющими сближению с женским полом. Мы стали учиться танцевать и начали посещать танцплощадки. Это, конечно, было уже ближе нашим к инстинктам и нашим истинным интересам, к потребностям взрослеющих молодых людей.
     Несмотря на то, что город у нас небольшой, в нём всегда активно шла спортивная жизнь, регулярно проводились тренировки, проходили соревнования. Большинство школьников тренировалось в различных секциях. Почти вся наша «шаумянская гвардия» в младшем возрасте занималась плаванием на водной станции «Пищевик». Руководили там опытные тренеры: Георгий Несторович Каландадзе – дядя Жорик и Павел Иоселиани – дядя Павлик. Зимнего крытого бассейна в то время у нас в Батуми не было, и зимой мы занимались «сухим плаванием», бегали кроссы, растягивали эластичные резины, выполняли упражнения с гантелями. А когда начинался летний сезон, то мы должны были «расплаваться», постепенно приобретая спортивную форму во время плавания в воде. Батумские пловцы старшего поколения, такие как Лазариди, Бреус, Антонян уже были известны на всю страну. Но и наши товарищи Людвиг Мамчин, Валя Игольников, Ростик Фергалиев, Виктор Месхи уже показывали по тем временам хорошие результаты. 
   Плавать я научился, как  и вся наша шаумянская  компания, с самого раннего детства. Я преуспел в этом деле благодаря своему соседу, а в то время и моему наставнику Вахушти Квачантирадзе, который позднее, к сожалению, стал городским воровским «авторитетом» под кличкой Вахо. На пляже мы с родителями обычно располагались у самого берега. Взрослые подстилали на морскую гальку полотенце, чтобы галька не врезалась им в тело. Мы же валялись на камнях как на пуховом одеяле и бегали по гальке, как по траве или песочку. В начале лета наша кожа приобретала шоколадный оттенок, и мы тогда не задумывались, полезен или вреден для нас этот загар. Мы просто про это ничего не знали. Первое время родители разрешали нам с братом Севой входить в море только под наблюдением старших. Отец разрешал нам купаться вместе с Вахушти, а тот брал поочерёдно то меня, то Севу к себе на спину, отплывал на приличное расстояние от берега и там бросал. Нам приходилось выплывать к берегу самостоятельно. Так я достаточно быстро научился плавать. Плавание вошло в мою жизнь с раннего детства и на всю жизнь без каких-либо осложнений.  
    В дождливые дни  мы, как и все соседские дети, сидели по своим домам или в подъезде. Сезон дождей у нас в Батуми порой бывал очень продолжительным. Наш регион считался самым дождливым местом в Союзе. Недаром же в ходу была поговорка, что Москва – это сердце нашей страны, а Батуми - его мочевой пузырь! Так вот в эти самые дождливые дни, наш сосед Вахушти научил меня и моего брата Севу играть в шашки и шахматы. Таким по настоящему был Вахо - добрым и хорошим парнем. А потом у него всё пошло наперекосяк, его отчислили из мореходного училища. Время было сложное, послевоенное и очень легко было попасть в плохую компанию и влипнуть в какую-нибудь историю. Это было делом случая.  Первую ходку в тюрьму Вахушти вместе со своими товарищами получил за ограбление на пляже приезжего работника прокуратуры. Тюрьма, как показала жизнь, практически никогда не исправляла новичков воровской гильдии, а только укрепляла их уголовный «профессионализм». После того случая у моего наставника были и другие отсидки, и прошло довольно много лет, пока Вахушти окончательно вернулся в отчий дом. Я должен сказать, что ни в те давние времена, ни после его возвращения домой я никогда не слышал от Вахушти ни одного бранного матерного слова. Однажды, когда я уже был взрослым человеком и работал в пароходстве, Вахо рассказал мне, как в Батуми он встретился со  своим бывшим однокурсником. В то время этот человек был моим начальником, и в отличие от Вахушти, окончил наше Батумское мореходное училище, работал на севере капитаном, а последние годы был одним из руководителей нашего пароходства. 
 - Мы разговорились, -  рассказывает Вахушти, - вспомнили прошлое, курсантские годы, а он через каждое слово - мат. Я и говорю ему: 
 - Ты думаешь, что со мной нужно говорить только матом, и других слов я не пойму?  - Он, конечно же, понял мою иронию и смутился, но мне почему-то больше не захотелось с ним общаться. 
    В наши школьные годы на всех спортивных площадках города регулярно проходили соревнования по различным видам спорта. Для бокса выделялись такие помещения, как арена цирка, сцена филармонии, помещение Дома офицеров и другие подходящие залы и площадки. Многие наши спортсмены добивались успеха, а такие боксёры, как Григорий Экимян, Игорь Гайдамак, Тамази Болквадзе уже достигли высоких результатов, стали чемпионами Грузии и в составе сборной принимали участие во всесоюзных соревнованиях. В 1957 году на чемпионате Грузии в Тбилиси за команду Аджарии участвовал и я, но во время боя повредил руку, выбив большой палец на левой руке, и уже не смог дальше продолжать бои.
    1957 год ознаменовался для меня поступлением на судоводительское отделение Батумского мореходного училища.
    А вот в 1958-м после чемпионата Грузии, проводимого в Сухуми, меня включили в сборную республики. Перед сборами для подготовки к чемпионату Союза я получил известие о том, что в мореходном училище мне открыт допуск к загранплаванию. Я был в восторге от этого известия и участию в чемпионате на первенство страны по боксу предпочёл отправиться вместе со своими однокурсниками на нашу первую плавательскую практику вокруг Европы под парусами на трёхмачтовой бермудской шхуне «Кодор». Это было плавание из Одессы в Ленинград, которое мы совершали на трёхмачтовой бермудской шхуне «Кодор» с одной реей на фок-мачте и одним большим и прямым парусом - брифоком, учебном судне, принадлежащем Ленинградскому мореходному училищу. Уже во время своего первого плавания по радио, я услышал сообщение о проходящем в Кишинёве чемпионате страны 1958 года по боксу среди юношей. Но реалии нашего первого плавания, проходящего  под парусами, с заходами в некоторые европейские порты, мне показались более привлекательными и интересными.
     В дни нашей юности спорту уделялось много внимания. Соревнования по гимнастике спортивной и художественной, по акробатике обычно  у нас проводились  в помещении Детской спортивной школы. Игры и тренировки по теннису  проходили на кортах  Приморского бульвара, там же проводились тренировки и соревнования по волейболу и баскетболу. Когда в соревнованиях мы сами не участвовали, то приходили «болеть» за своих товарищей, а когда выступали сами, то и наши друзья приходили переживать за нас. Зрители и болельщики посещали все спортивные площадки. Кроме площадок на бульваре, волейбольные и баскетбольные   площадки были в  школах, в Доме офицеров, в Пионерском парке, в Юношеской спортивной школе и во многих других организациях и клубах. Там тоже проводились тренировки, а иногда и соревнования.
    В то время наш город Батуми в осенне-зимний сезон был спортивной базой для сборной теннисистов страны. Среди многих известных спортсменов высокого уровня мы наблюдали игру самых выдающихся из них, таких как Озеров, Андреев. Это, несомненно, влияло на технику игры наших местных теннисистов. 
   Здесь же мы любовались тренировками и игрой выдающихся футболистов страны, команд ЦСКА и московского «Торпедо». В этот период на улице, в переулке между бульваром и стадионом, часто можно было увидеть, как знаменитые футболисты играли в футбол вместе с нашими товарищами, мальчишками-школьниками. Это был настоящий футбол, где раскрасневшиеся от азарта  лица мальчишек и взрослых, уже именитых футболистов, мало чем отличались друг от друга.
    Часто проводились школьные вечера. К этим вечерам школьники обычно готовили небольшую концертную программу: читали стихи, разыгрывали скетчи, исполняли вокальные номера, но главным образом молодежь собиралась для того, чтобы потанцевать. Уже возвращались к жизни ранее запрещённые и вынужденно забытые танго, фокстроты, входили в моду рок-н-ролл и буги-вуги. Получив некоторый танцевальный опыт на площадке «Пятачок», которую к тому времени открыли на Приморском бульваре, мы старались выглядеть в глазах наших школьных подруг взрослее, чем были на самом деле. Мне вспоминается, как  во время танцев, затаив дыхание, я ощущал близость своей партнёрши и,  прижимая её к себе, старался это чувство близости передать своей напарнице. 
Никакого сексуального воспитания мы, конечно же, не получали и, поступая по наитию, знали лишь то, что можно было об этом прочитать в художественной литературе. Наши познания  также формировались  под воздействием рассказов старших товарищей, своей незначительной личной практики и, главным образом, собственных домыслов и фантазии. Такого рода познания и желание проявить себя мужчинами заменяли нам недостающий опыт и определяли линию наших действий  при первых попытках общения с женщинами. Самоутверждения в этом вопросехотели, может быть, многие из нас, но получалось это далеко не у каждого. Я не могу себя причислить в этом деле к наиболее удачливым парням. А в это время кое-кого из наших друзей девочки уже именовали «милый друг», сравнивая с героем одноимённого романа Ги де Мопассана. Это были довольно рано созревшие молодые люди, которые уже в то время старались выделиться своей одеждой, прической, манерами, а порой просто своей манерностью. Уделяя особое внимание  своей внешности, они вызывали любопытство и интерес как у наших сверстниц, так и у определённого рода рано повзрослевших девиц и молодых, но уже опытных женщин. 
      Как-то в «тёмном классе» 3-й школы, в помещении без окон со шведской стенкой, которое находилось на первом этаже и в котором обычно в дождливую погоду проводились уроки физкультуры, проходил вечер учеников 10-го класса. В этом классе занимались мои товарищи, жившие со мной по соседству - Юра Сакоян и Гарик Маркарян. Я же туда зашёл " как говорится на огонёк" вместе с парнем, которого звали Мурад (скорее всего, это было его прозвище от фамилии Мурадян). Выступающие, один за другим, забывали слова, проваливали номер за номером и мы уже смеялись не от предусмотренного программой юмора, а над  исполнителями. Сидевший перед нами здоровенный парень Саша Позднюк, был натренированным ватерполистом и боксёром. И вот эта груда мышц оборачивается и предупреждает Мурада о том, что он сейчас встанет и вышвырнет моего сегодняшнего напарника из зала. На это замечание я  попросил его, чтобы он сбавил тон: - « Не надо так грубо, и вообще, нельзя ли разговаривать повежливей». - Но Позднюк и не собирался быть вежливым и отступать. Он не промолчал и тут же, сказал уже мне с угрозой, что если я буду возникать, то он вышвырнет и меня. Слово за слово, и мы выходим с ним из зала. Тут Мурад мне шепчет:
- Ты не начинай драки, я принесу здоровый дрын и тогда вместе начнём его метелить. – Вышли. Стоим друг против друга. Мурада нет. Ещё какое-то время проходит. А его всё нет. Позднюк пытается схватить меня своими лапами. Это для меня может плохо кончиться. Силища неимоверная! Я пытаюсь сбить его левым косым, но он уворачивается. А Мурада всё нет. Когда же мы обменялись незначащими ударами и вошли в клинч, Позднюк сумел захватить меня за корпус. При этом он нащупал и обнаружил, что у меня в заднем кармане брюк спрятан нож. И я тоже вспомнил, и тут же его вытащил. Надо сказать, что с ножом я ходил уже давно, с тех пор, как однажды ко мне на улице пристали молодые и наглые. Они прицепились ко мне без какой-либо на то причины, и их было несколько человек. Конечно же, я пытался отбиться, но домой всё-таки пришлось возвращаться с «фонарём» под глазом. И это было тогда для меня ещё хорошим исходом. Мимо нас проходили люди, но никто тогда так и не вмешался. Вот тогда я и сделал для себя вывод: на такой случай надо иметь в кармане оружие. Хорошо, что в последующей жизни я на долгое время отказался от такого рода самообороны. Просто я уже тогда понял – такая самозащита себе обойдётся дороже. Закон есть закон, и его надо соблюдать. 
    Но на этот раз всё было по-другому. Нож у меня, слава Богу, отобрал мой сосед Гарик Маркарян, понимая, чем это всё может кончиться. И в это самое время раздался знакомый голос: - Так это же Эмик дерётся! - Все повернули головы в сторону подходивших к нам трёх молодых парней, в которых мы без труда узнали моего брата Севу, Володю Смелянского и Жорика Вариадиса. Позднюк насторожился,  видимо, ему стало понятно, что у него может быть проблема. И тут я заметил, что он приготовился нанести Севе удар. Размышлять было некогда, и, как учили на тренировках, я нанёс ему прямой удар по челюсти. Он, как бык, вырубленный ударом по темечку, упал на колени. Я в знак окончательной победы поддал ему пинком под зад, и мы вместе с братом и друзьями развернулись и  уверенной походкой отправились на выход из школьного двора. Нож мне Гарик вернул на следующий день. Я же был ему благодарен за то, что он вовремя его отобрал. 
     На следующий день, в понедельник, на перемене к моему классу подходит Позднюк и с ним два его одноклассника. Это были два крепких парня и хороших спортсмена, Валя Игольников и Валентин Ревва. Когда Игольников увидел, что "обидчиком" Позднюка являюсь я, а мы с Валей были добрыми приятелями, то он послал этого Позднюка подальше, развернулся и отправился к себе в класс. Вслед за ним ушёл и Ревва. Позднюку ничего не оставалось, как убраться восвояси. На этом наши «дружеские» встречи с ним не закончились, но об этом я уже, кажется, рассказывал в своей повести «Берега».
   Я уже описывал  своё отношение к учёбе в этот период, и результаты от такой учёбы были соответствующими. Однажды, придя на урок литературы, я узнал, что на этот день была назначена контрольная работа. Была тема: «Вольнолюбивые мотивы в творчестве Пушкина». Я достаточно много читал из его поэзии, но на данный момент просто не знал, какие произведения изучались в классе. А поэтому в своей работе использовал те из них, которые приходили мне на память. В результате получил  «неуд» с резолюцией педагога: - «Наплёл лаптей!» Видно, меня тогда здорово задела такая формулировка, - я до сих пор вспоминаю об этом с некоторой обидой. 
    Или вот такой был случай. Нам дали на дом задание по геометрии. Когда ученики пришли на следующее занятие, то выяснилось, что никто справиться с домашним заданием не смог. Я тоже не выполнил его, но прежде всего потому, что даже не пытался решать эту задачу, а педагог у меня уже давно и не спрашивал выполнения домашних заданий. Класс пытался решить задачу вместе с педагогом на уроке, и у них опять так ничего и не получилось. На следующий день педагог принесла с собой способ решения задачи. На этом занятии присутствовала заведующая учебной частью школы. Учительница предложила в решении использовать эмпирическую формулу, что показалось мне явным абсурдом. В школьной программе эмпирических формул не используют! Я внимательно прислушался к условиям задачи и в душе рассмеялся от простоты её решения. Достаточно было сделать простое дополнительное построение, и вся задача становилась совершенно простой и ясной. Я протянул руку, чтобы меня пригласили к доске. Но учительница этого делать не хотела. Когда же я настойчивей заявил, что задача решается по-другому и проще, то педагог растеряно взглянула в сторону завуча, которая присутствовала на занятиях. Та ей кивнула головой в подтверждение того, что  меня надо выслушать. Через минуту я стоял у доски, стирая её решение с использованием «эмпирической формулы». Когда я выполнил дополнительное построение, класс заулыбался, решение сразу стало видно. Оно было очень ясным и простым. И ещё через пару минут задача была решена. «Пятерку ему, пятёрку!» - сначала зашептали с мест ученики. А затем всё громче и громче: «Пятёрку ему!». И опять учительница растерянно обратила свой взгляд на завуча, которая кивком головы подтвердила эту оценку. И вот после целого ряда неудовлетворительных оценок за невыполнение домашних заданий у меня в журнале появилась пятёрка. Мне кажется, эта пятёрка и послужила причиной тому, что ещё через некоторое время меня исключили уже и из этой школы. Даже взрослые люди, попадая на занятия в школьные условия, позволяют себе ребячество, неуместные шутки. Не знаю, кто и для кого протянул между партами петлю из верёвки, но когда я увидел, что в эту петлю попала нога нашей учительницы, то непроизвольно улыбнулся. Увидев это, учительница решила, что глупая шутка подстроена мной и  доложила об этом дирекции школы. Никто не стал выяснять истинных виновников происшествия, и меня попёрли уже и из этой школы.
  Пришлось моей маме обратиться к завучу школы № 10 Наталии Малаковне Гогиява с просьбой разрешить мне вернуться в свой бывший класс.
                                            
                                    Б а к у р и а н и.
 
 Пока шли переговоры о моём возвращении в свой класс 10-й школы, наша соученица из  этого 9-го «б» Галя Акифьева сообщила моим друзьям Валерику Абаджиди и Алику Фанталису, что в детской поликлинике имеются четыре «горящие» путевки в детский санаторий в Бакуриани. Шёл февраль месяц 1955 года и никому, кроме тех, для кого это было необходимо в целях укрепления здоровья, и в голову бы не пришло посреди учебного года отправиться на отдых. Мы обошли наших родителей, и с большим трудом уговорили своих пап и мам, чтобы те не волновались и отпустили нас в эту поездку, а мы в свою очередь обязались там на курорте самостоятельно продолжать заниматься, чтобы не отстать от школьной программы. Наконец, наши старания уговорить родителей отпустить нас в Бакуриани возымели успех. На сборы практически времени уже не оставалось, и через пару дней на поезде Батуми – Тбилиси нас отправляли в Бакуриани. Предстояла дорога по маршруту Батуми – Хашури – Боржоми – Бакуриани.
Экипированы мы были по-зимнему. На мне была  шапка-ушанка, бобриковое полупальто, шарф, фланелевые брюки из флотского сукна. Только на ногах у меня были уж очень лёгкие туфли, кожа с парусиной на микропоре – дешевле не бывает. Пересадка была в Самтредиа, а затем в Боржоми. Так вот, в Боржоми мы пересели на узкоколейку, приводимую в движение маленьким старинным паровозом, называемым в народе «Кукушкой». Дорога протяжённостью в 39 км до Бакуриани проходила в горах среди заснеженных хвойных лесов.  Испуская клубы дыма и пара, поезд медленно поднимался в гору между высоких снежных сугробов, расположенных слева и справа от колеи. Скорость движения была такой, что не составило бы большого труда бежать рядом с вагончиком. В вагоне  спереди и сзади от нас располагались  пассажиры в тёплых одеждах, надетых поверх красивых спортивных костюмов. На головах у наших попутчиков были вязаные цветные лыжные шапочки, а вокруг  шеи повязаны мягкие цветные шарфы. Рядом с каждым пассажиром стояли лыжи, настоящие горные лыжи, которых я никогда раньше не видел, впрочем, как не видел и других, более простых. Предвкушая  прекрасное времяпрепровождение, владельцы лыж с задорными молодыми лицами улыбались и, несмотря на ранний утренний час, вели между собой оживлённую беседу. Говорили о прошедшей экзаменационной сессии, о концертах популярного джаз-оркестра Тбилисского политехнического института, сдабривая свои рассказы шутками-прибаутками. 
     Бакуриани считается одним из известных в мире горнолыжных курортов. Но в то время это было одно из рядовых мест отдыха. Город Бакуриани расположен на высоте 1654 метра над уровнем моря, и сегодня там  имеется прекрасная горнолыжная база; тренируются известные спортсмены и отдыхают главным образом состоятельные люди.  Здесь в старые дореволюционные времена отдыхала местная знать. Сюда приезжали семьями знатные и зажиточные горожане, главным образом тбилисцы, отдыхая в летнее время в тени деревьев, спасаясь от городской духоты. Должен сказать, что известность и мода на спортивно-оздоровительный отдых вернулась в Бакуриани уже тогда, в 1955 году, именно в этот период, в эти дни зимних  студенческих каникул, когда мы, школьники, ученики 9-го класса, совершенно случайно получили такую возможность сюда приехать. Не случайно в вышедшем в те дни грузинском юмористическом журнале «Нианги» («крокодил») была помещена шутка: «Тбилисис стильны бичи Бакурианши», (стильный тбилисский парень в Бакуриани), иллюстрированный шаржевым рисунком «стиляги», ультрамодно одетого парня как  в то время было модно для  обуви, только с лыжами на толстой каучуковой подошве.
     Дорога от Боржоми до Бакуриани напоминала зимнюю сказку. Чем ближе мы приближались к месту назначения, тем чаще и чаще стали появляться упряжки  саней с живописными извозчиками на облучке, похожими на Деда Мороза. Стали встречаться и первые лыжники. С приближением к Бакуриани их становилось всё больше и больше. Мы подъезжали к площадке, которую здесь было принято считать железнодорожной станцией. Еще немного времени, и поезд остановился. Мы оказались рядом с детским санаторием, сооружением хоть и не отличающимся особо выдающейся архитектурой, но которое было вполне аккуратным зданием, и мы его с радостью были готовы принять как временный очаг, приют для отдыха. Но всё оказалось не так уж просто. Санаторий считался детским и, как нам объяснили, возраст отдыхающих и лечащихся детей ограничивался  четырнадцатью годами. А в нашей компании всем, кроме меня, уже исполнилось пятнадцать. Но именно меня уже, видимо, не по возрасту, а по росту дирекция не хотела принимать. Однако свет не без добрых людей. К нам подошли и поддержали нас уже поселившиеся и отдыхающие здесь студенты, которые были старше нас и которых приняли сюда без особых проволочек. Мы устроили сидячую забастовку, просидели час, другой и тогда администрация поняла, что ей с нами не справиться и придётся нас принять.
    Когда с оформлением приёма было покончено, нас пригласили на обед. Здесь мы и увидели весь контингент отдыхающих. В действительности здесь отдыхали дети всех возрастов, начиная от самых маленьких, 6-7 лет и до тех, взрослых, о которых я уже говорил. Оказывается, перед нашим приездом выписалась большая группа студентов. Среди тех, с которыми мы не только познакомились, но и подружились, были тбилисские студенты Ростом Мгеладзе и Света Гаспарова. 
    Своё пребывание на зимнем курорте мы начали с того, что на ближайшей туристической базе записались и получили там лыжи. Это были обыкновенные лыжи с простым креплением ремешками. В магазине мы приобрели лыжную мазь, и в буквальном, а не в переносном смысле слова смазали лыжи. С этого дня  каждый день подолгу мы проводили в парке, где множество людей поднимались в гору и скатывались с неё, часами циркулируя вверх – вниз. Через какое-то время мы это проделывали уже достаточно уверенно. Лучше всего катание на лыжах получалось у Алика. Он, как и мы, впрочем, как и большинство ребят того времени, был спортсменом. Но  он был более спортивным, чем мы. И, как говаривал его отец дядя Миша,  известный в Батуми как дядя Макс: - «У его Алика лыжи в крови с детства».
     Дядя Миша, был инвалидом Великой Отечественной Войны. Он вернулся с фронта без одной ноги. Протеза он не надевал, а пристёгивал ремешками, специальную деревянную подставку – «культю». При этом дядя Макс был сноровистый, подвижный, жизнерадостный человек. Работал он в киоске цирка, продавая сигареты, минеральную воду, лимонад и пиво. Но, главным образом, к Максу приходили люди в киоск, который находился рядом с цирком. Там он торговал в те часы, когда цирк не работал и был закрыт. Батумцы приходили сюда выпить кружку другую холодного бочкового пива, и поговорить с ним о том - о сём, ведь дядя Миша был и сам большой балагур. Он умел и выслушать человека, и сам любил рассказать своим хрипловатым баском множество интересных историй, анекдотов, да и просто ему нравилось поговорить о жизни. Сколько я  помню, Алик всегда помогал отцу поворачивать и устанавливать эту тяжёлую пивную бочку и укладывать ящики с водой. Когда я бывал с Аликом, то с удовольствием тоже ему помогал. В благодарность дядя Миша наливал нам по стаканчику холодного до боли в зубах  бочкового пива. Макс был действительно одной из достопримечательностей нашего города. Это именно с него сделал свою знаменитую фотографию «След войны» известный фотожурналист Юрий Рост, и эта фотография как антивоенный призыв облетела весь мир.
    К концу нашего зимнего отдыха в Бакуриани Алик уже делал удачные попытки прыжков с импровизированных  трамплинов. Когда мы довольно твёрдо научились стоять на лыжах, то решили расширить район наших прогулок. К такому лыжному походу мы подготовились как могли. С собой взяли немного продуктов, воду, спички. Сразу же за центральной частью Бакуриани начинался лес. И хотя нас предупреждали об опасности заблудиться в местных лесах, именно туда мы и направились. Нас было четверо: Алик, Валерик, студент Тбилисского политехнического института Ростом и я. Окружающий нас лес был весь в снегу. Не только ветви деревьев, но и вся земля была покрыта глубоким снегjv. По мере нашего продвижения в глубь леса он становился всё гуще и гуще, а вокруг всё темнее и темнее.
.   По дороге мы подменяли друг друга, прокладывая лыжню. Первое время  нам встречались лыжные следы, которые то и дело пересекали нам путь, и мы понимали, что эти места обитаемы. Лес был сказочным. Высокие сосны перемежались с низкорослыми хвойными  деревьями. Ветви тех и других деревьев под тяжестью снега склонялись к земле, и создавалось впечатление, что вот-вот обломятся. По всему лесу снежный покров пересекали следы его обитателей. Скорей всего, это были следы зайцев, волков, шакалов. Однажды мы обнаружили что-то похожее на берлогу. Это была корневая часть упавшего дерева, и в сугробе было видно растаявшее от дыхания отверстие. Когда до нашего сознания дошло, что появилась не очень радующая возможность встретиться с «шатуном», разбуженным от спячки медведем, мы со всех ног пустились наутёк от этого места.
    Мы уже довольно долго находились в лесу, когда кто-то робко высказал мысль о том, что уже пора бы и возвращаться, а мы уже давно не встречали лыжных следов, и нам не помешало бы выбрать какое-нибудь одно направление и придерживаться его. Мы  знали, что зимой рано темнеет, и у нас в запасе не так уж много времени. После этого мы шли ещё достаточно долго, когда лес стал понемногу редеть, и, наконец, мы увидели лыжный след. С радостью мы последовали по лыжне, понимая, что она выведет нас на дорогу. Так оно и получилось. И ещё через некоторое время  дорога привела нас к спуску, внизу которого находились какие-то строения. Валерий узнал это место: - Андезит! – воскликнул он. И тут же пояснил, что это место, где добывают минерал с таким же названием. Валерик несколько лет с родителями отдыхал здесь рядом на летних каникулах в селении Цихисджвари. Это была деревня, в которой с давних пор жили, главным образом, греки. С чувством восторга и радостными возгласами мы помчались вниз на дорогу. Здесь каждый из нас демонстрировал всё своё умение спуска на лыжах. Жаль, что, кроме как самим себе, мы никому не могли его показать. Мы мчались в полную прыть, с раскрасневшимися лицами и воплями радости, и эхо гулко отзывалось нашему: Оэ-э-э-э!
    Вот уже появились домики местных жителей с заснеженными крышами и струйки дыма, поднимающегося из печных труб. Впереди всех нёсся Валерик, который знал дорогу и, уже приблизившись к группе ребят, по имени окликнул одного из них: - Ёрго! Здравствуй! - Тот удивленно обернулся на его окрик и, узнав, с радостью в голосе отозвался: - Здравствуй, Валерик! –  К нашему всеобщему удивлению они обнялись, и всем стало ясно, что встретились ребята, которые близко знакомы и очень рады этой встрече. Ёрго тут же пригласил нас к себе домой. И мы с радостью приняли его предложение. 
    Вскоре мы подошли к крыльцу, к которому на площадку вело несколько ступенек. Здесь на площадке у дверей стояла деревянная кадка с водой, покрытой слоем льда. Нас впустили в дом, где сразу же в лицо пахнуло теплом, ароматом  чего-то домашнего, вкусного. Мы расположились в доме, где уже заботливо хлопотала хозяйка, мама Ёрго. Нас раздели, повесили сушить нашу одежду и обувь. Когда хозяйка увидела мою хилую обувь, то тут же вышла на крыльцо, разбила лёд в кадке и набрала в тазик воду. Этот тазик с ледяной водой она подставила ко мне и предложила опустить туда ноги. Я опустил в воду обе ноги и холода не почувствовал. Мне объяснили, что это первый признак, чтобы понять, что ещё немного времени и ноги могли быть отморожены. Мы сидели за столом, нам налили ароматный горячий чай. А к чаю была подана еда, вкуснее которой, как мне казалось, я никогда ни до, ни после не пробовал. Хлеб, горячий, только что испечённый, прямо из духовки, несколько сортов масла и много сортов сыра. И всё это своего, домашнего приготовления, ароматное и вкусное. А я, поедая всё это сытное и вкусное, и запивая сладким чаем, продолжал сидеть с опущенными в холодную воду ногами. В тепле, насытившись вкусной едой, мы разомлели и расслабились, чего нам делать может быть, и не следовало. Но мы всё-таки сумели мобилизоваться и, уже отдохнувшие, засобирались в обратный путь. Наши радушные хозяева предложили нам остаться, дождаться утреннего автобуса. Но нас уже давно ждали в санатории мы понимали, что  руководители уже спохватились, и, увидев, что мы не вернулись, догадались, что мы ушли в поход в лес. Зимой в лес – это было небезопасно, и мы понимали волнение руководителей санатория. А поэтому сразу же попросили наших добрых хозяев позвонить в санаторий и предупредить, что с нами всё в порядке. Оказывается, там уже была поставлена на ноги вся спасательная служба Бакуриани. Конечно же, нам было очень неудобно, что мы доставили столько беспокойства, но такая  радость, какую мы получили от нашего лыжного похода, стоила многого.
И вот мы, уже одетые, стоим на лыжах и направляемся на выход из Цихисджвари в сторону Бакуриани. Это практически прямая дорога и мы, отдохнувшие, могли пробежать это расстояние в несколько километров за пару часов. Ватага ребят проводила нас до околицы деревни, и мы направились в Бакуриани,  в сторону нашего санатория.
   Дорога проходила среди пушистых заснеженных лесов. Леса эти считались заповедными. Уже начало смеркаться, и блики взошедшей луны отражались на примороженном снегу. Впереди виднелись установленные вдоль дороги клетки заповедного лисьего питомника. Поравнявшись с ним, мы почувствовали запах, исходящий от животных, и увидели этих лис, помещённых в клетки. Лисы  беспокойно метались по клеткам, и на них просто невозможно было равнодушно смотреть. Чувство неудобства, внутреннего дискомфорта тогда появилось у нас, ещё в те времена, когда ещё мало кто всерьёз говорил о бережливом отношении к природе и сохранении животного мира.
   Когда мы прибыли к нашему санаторию, нас уже ждали. Нас никто не ругал, и все были рады и счастливы, что с нами ничего не случилось. Мы сами тоже этому были очень рады, хотя и чувствовали некоторое смущение.  
     23 февраля - день Советской Армии, а 25 февраля – день советизации Грузии. И мы решили эти праздники совместить и отпраздновать. Считая себя уже достаточно взрослыми, мы с Аликом и Валериком договорились отметить праздник с выпивкой. В ресторане «Кохтагора» мы взяли 300 грамм водки и к ним три порции шашлыков и ещё какую-то закуску. Скажу по правде, водку я до тех пор никогда не пробовал, и она на меня, как и на моих друзей, подействовала. Когда мы вернулись в санаторий, Алик и Валерик поняли, что надо лечь и поспать, а меня, видимо, потянуло на "подвиги". Я вошёл в актовый зал, где играла музыка, и пригласил на танец педагога-воспитательницу. Она не могла не заметить моего состояния, но, будучи взрослым приличным человеком, сделала вид, что этого не замечает. Я же старался изо всех сил казаться галантным кавалером. Представляю, каким смешным в её глазах я тогда выглядел. 
    Из всех школьных дисциплин, которыми мы в это время иногда занимались, единственной была математика. Руководство нашими занятиями взяла на себя тбилисская студентка Света Гаспарова. Она иногда нас консультировала, видимо, ей тоже это было тоже интересно. Каким-то образом мы с Аликом заметили, что отношения Светы с Валериком переросли в более близкие, более доверительные. Мы же считали себя джентльменами и никоим образом не отреагировали на происходящее на наших глазах  сближение. Эти отношения были красивыми, церемонными. Когда и как они начинались, я видел, но когда они прекратились и почему, я так и не понял и никогда об этом, ни Свету, ни Валерия не спросил. Я только знал, что при пересадке Светы в  тбилисский поезд на станции Боржоми Валерий тоже пересел и отправился вместе с ней. На этом  же поезде он и вернулся к нам, ожидающим на железнодорожной станции в Хашури проходящего состава Тбилиси-Батуми. После этого я виделся со Светой в Тбилиси и бывал у неё дома на улице Марджанишвили, 4, но ни разу не спросил её о взаимоотношениях с Валериком. Просто, видимо, не судьба. А жаль, ведь Света была именно такой девушкой, которая могла понять и оценить ум и далеко не простой и очень достойный характер нашего друга.
   Вернувшись домой, мы с друзьями приступили к занятиям в нашем 9-б классе 10-й школы. До конца учебного года оставалось не так уж много времени и мне предстояло приложить усилия и подтянуться по некоторым предметам, чтобы год окончился без осложнений. Сосредоточиться, когда это было необходимо, я умел. В результате учебный год я действительно закончил без осложнений и, конечно же,  не было проблем с оценками и у моих друзей.

                                                                 Кальмановичи.

       После смерти Сталина 5 марта 1953 года и осуждения сталинского опричника Лаврентия Берия прошло два года. Наступали новые времена. Это было время, когда появились первые ласточки политической оттепели. Оттепель чувствовалась во всём. Но прежде всего она ощущалась в оттаивании  заиндевевших от пронизывающего холода и леденящего души людей сталинского режима. Она стала проявляться и в начавшемся брожении умов. Для нашей семьи оттепельбыла ощутима и ещё тем, что была связана с освобождением людей из лагерей, в том числе наших близких, и  среди них моего дедушки  Моисея Клементьевича Кальмановича. Дедушка был осуждён по политической статье в период антисемитского разгула в стране, связанного с процессом врачей. Тогда в Москве были оклеветаны, обвинены во вредительстве и отправлены в тюрьмы  виднейшие советские врачи и профессура. Но мой дедушка Миша не был ни научным работником, ни врачом. Он был всего лишь мастеровым человеком, рабочим, и вместе с другими старыми людьми еврейской национальности из нашего города был осуждён, посажен в тюрьму, а затем отправлен в лагерь. За сфабрикованные дела и осуждение ни в чём не повинных людей работники органов Госбезопасности получали ордена и звания. Таким «политическим преступником», осуждённым на 8 лет, оказался и мой дедушка. Он  был отправлен в лагерь, в город Рустави, расположенный недалеко от Тбилиси. Арест его был проведён казалось нам необычным способом, хотя, как потом выяснилось, для этого мероприятия в стране была совершенно обычная «установившаяся метода», когда большинство людей уже спали. Бабушка и дедушка жили на втором этаже, а наша семья - под ними, на первом. К дедушке постучались. На его вопрос: «Кто там?» - ответил знакомый ему голос чекиста по фамилии Пхакадзе.-  «Дядя Миша, это я, Отари Пхакадзе. У нас закрылась дверь, и мы никак не можем её открыть, а нам необходимо срочно войти в кабинет». Дедушка и раньше выполнял их заказы. Он был в городе единственным специалистом по изготовлению ключей  к замкам дверей и сейфов. И на этот раз, не подозревая ничего дурного, дедушка, седовласый человек, которому уже было около семидесяти, оделся, открыл им дверь, и  впустил «гостей» в дом. Когда  же он подошёл к своей сумке с инструментами, то один из вошедших гебешников ему говорит: - «Дядя Миша, там у нас в управлении есть все инструменты. Так что с собой брать ничего не надо». 
     Моя мама почувствовала, что наверху, на втором этаже, происходит что-то неладное и, накинув халат, взбежала по лестнице. Мы жили в далеко не простые времена, и, увидев, что дедушку уводят, мама поняла, а скорее почувствовала происходящее.
    С утра мама уже обратилась к адвокату. Но ни один адвокат помочь в таких делах не мог. Такие дела органами безопасности были запланированы и рассматривались практически как готовые, с предсказуемым результатом. Однако это не означало, что мы могли отказаться от ничего не дающей защиты. Ни адвокаты, ни обвиняемая сторона не только  не могли (защита предусмотрена законом), но и не хотели от неё отказываться. Для нас какой-никакой, а всё-таки защитник, а для адвоката – это всё-таки заработок. И, конечно же, защита ничего не дала, и дедушку осудили, осудили на 8 лет заключения в лагерях по 58-й статье Уголовного кодекса. Основанием для вынесения такого приговора послужил полученный МГБ ими же заказанный донос от двух наших соседей по дому, евреев по национальности Гилина и Зонда, а также «подсадной утки» - армянина, кажется Мнацаканяна, штатного провокатора госбезопасности. Они свидетельствовали о том, что дедушка слушал «Голос Израиля» и рассказывал анекдоты антисоветского характера. 
   Со смертью Сталина и осуждением Берия начался в стране этап ожидания перемен, в том числе и в лагерях ГУЛАГА. От праздника к празднику, от одной юбилейной даты к другой в лагерях и тюрьмах шли постоянные разговоры о предстоящей амнистии. Но на сей раз разговоры были небезосновательны.
    Осуждая дедушку, власти, представляемые органами госбезопасности, не могли забыть  ему того, что его братья Арон и Иосиф в 1921 году, покинули страну и жили в Америке.
    В то время, когда они уезжали, Грузией ещё руководили меньшевики, и республика ещё не входила в состав Российской Советской Федерации. Дедушкины братья на пароходе отправились в Стамбул, а затем уже перебрались в Америку. А сюжет их переезда начался с того дня, когда наш город с гастролями посетила молодая, интересная женщина и, по всей видимости, талантливая пианистка. Дедушкин брат Арон, уже богатый и ещё не женатый молодой человек, принял участие в организации её концертов. Он стал за ней ухаживать, делая дорогие подарки. Сильно увлёкшись, он не замечал её прохладного к себе отношения, (которое и не могло быть другим, учитывая их разный уровень образованности,) и через некоторое время Арон сделал ей предложение. Сыграли свадьбу как положено у евреев, с хупой, с приглашёнными гостями, музыкой и танцами. А через положенный срок она родила ему сына. 
   В это время события развивались следующим образом. Из-за кровавых сражений Гражданской войны, голода и холода, охватившего города и сёла России, большой поток людей, устремился на юг. В это время в Батуми в ожидании того времени, когда восстановится мирная жизнь, скопилось множество людей.  Люди жили в надежде, в ожидании того времени, когда они смогут вернуться в Россию, в свои дома, и свои имения. Но проходило время, и люди стали понимать тщетность своих ожиданий и несбыточность такой мечты. И тогда этот поток людей потянулся дальше, на Запад. 
     Молодая жена всё настойчивей и настойчивей агитировала своего мужа Арона уехать на Запад. Мамин дядя никуда за границу уезжать не собирался, но, уступая настоятельным просьбам жены, решил с ней перебраться в Стамбул. С ним на Запад готовился к отъезду и его младший брат Ися. 
     Ися работал танцовщиком. Балету он обучался в Одессе, и к тому времени многие из его друзей уже танцевали в Париже и Америке. Посещая семью своего брата Миши, моего дедушки, Ися  познакомил домашних со своим другом, танцовщиком Мордкиным, который предложил  дедушке отпустить мою маму для обучения хореографии. Но дедушка и слышать об этом не хотел. О том, чтобы отпустить из дому свою любимую младшую доченьку, не могло быть и речи! Да, действительно, Мордкин, этот друг дяди Иси, был в то время одним из самых известных танцовщиков в мире. А дядя в тот период и сам танцевал в паре со знаменитой танцовщицей Айседорой Дункан, той самой Айседорой, которая впоследствии стала женой Сергея Есенина. Но для дедушки всё это
не было причиной, для того чтобы с ними куда-то отпускать свою дочь.
     И вот наступил день отхода пассажирского судна за границу. На причале Батумского порта скопились отъезжающие и провожающие их люди. Когда братья Кальманович  - Арон вместе с женой и ребёнком и младший брат Ися – уже были на судне, к борту подошла моя бабушка Феня. Она передала им на дорогу большую корзину с фруктами. Портовые власти позволили передать отъезжающим эту корзину. Через полчаса судно отошло от причала и торжественно направилось к выходу из порта. У близких людей на глазах были слёзы. Все понимали, что они прощаются с дорогими им людьми и, возможно, навсегда. В большинстве случаев это так и было. Никто, кроме близких родственников, не знал, что в корзине с фруктами находились все ценности Арона, все ювелирные изделия из его магазина.
        В Стамбуле на первое время Арон со своей семьёй снял небольшую, но удобную квартиру. В городе было много эмигрантов из России. Они проживали свои уцелевшие ценности, продавая их местным скупщикам за бесценок. Так что продавать все свои ювелирные изделия в настоящий момент Арону не имело смысла. Но вопрос дальнейших его действий решился сам собой. Однажды, вернувшись домой, Арон вместо жены в квартире нашёл своего маленького сына и записку, в которой жена сообщала о том, что  уезжает в Америку, где собирается найти своего кузена, которого она любит и к которому стремится всю жизнь. Она специально вышла замуж за Арона, состоятельного человека, чтобы у неё появилась возможность уехать в Америку. О том, что на попечении Арона остаётся их маленький ребёнок и о том, что «на всякий случай» она прихватила с собой почти всё его состояние, в записке не было ни слова. Оставшись без средств, дядя Арон тоже решает уехать в Америку, в страну мечтаний и грёз, прибежище всех прожектёров, оставляющих родину и отправляющихся в неизвестность в поисках счастья. Из их писем, которые получали оставшиеся в стране близкие, мой дедушка, его брат Мотя и сёстры Вера и Аня, узнавали, что оба их брата поселились в Америке. В начале своего пребывания Ися танцевал в балетной труппе знаменитого хореографа Фокина, где в ту пору солировал его друг Мордкин. Но через какое-то время дядя уехал в Париж, где  усердно обучался живописи во французской Академии художеств. После окончания учёбы он вернулся в Америку, участвовал в выставках, сам устраивал вернисажи и вскоре стал достаточно известным художником. Он много работал и выставлял свои произведения под псевдонимом Исидор Донской-Кальман. О его выставках неоднократно писала американская пресса и прежде всего русскоязычная газета «Новое русское слово». Работы Исаака раскупались частными коллекционерами и государственными выставочными музеями, в том числе и американским Национальным музеем «Метрополитен». Он никогда так и не женился, и прожил жизнь холостяком. В нашей квартире на стене среди немногочисленных картин выставлены две акварели, которые когда-то были написаны и подарены дядей Исей. Одна из них написана во Франции, на курорте Ницца. Это  этюд, изображающий пожилого человека, отдыхающего на скамейке. Скоре всего,  изображён сам автор среди зелени и цветов, посаженных вдоль живописной аллеи.
      Вторая акварель – это вид уютного квартала Парижа, где с одной стороны расположено красивое гостиничное здание с магазином внизу и мансардой под крышей. С другой стороны, через улицу, расположено сооружение, напоминающее здание театра, а посредине, на проезжей части, между зданиями, стоит одинокая фигура полицейского.
      Однажды, это было в середине шестидесятых, дядя Исаак, прибыл в Батуми по туристической путёвке и остановился в гостинице «Интурист». Таково было требование для туристов из Америки. Несмотря на его отличное знание русского языка, к нему приставили переводчицу по имени Циала, поставили флажок США на его столик в ресторане - одним словом, проявили к нему большое внимание. Я даже сказал бы, слишком большое! Думаю, что дяде было тоже всё понятно, но таковы были условия, по которым ему предлагалось играть. 
    - Вы не волнуйтесь - предупреждал он нас. – Я считаюсь прогрессивным художником, и поэтому у вас не будет никаких неприятностей в связи с моим приездом. Во всём облике дяди чувствовалось, что он уставший от жизни человек. Двигался он медленно, говорил без особых эмоциональных порывов, которые, как мне казалось, должны быть у художника. До Сочи, где дядю уже ждал пассажирский пароход, его провожали брат и сестра, дедушка Миша и тётя Аня. Как рассказывал дедушка, у дяди Иси во время проводов постоянно было чувство страха, от ощущения, что его могут не выпустить из страны. Увы, сохранилось у многих эмигрантов чувство страха к стране, которая никогда не отличалась правилами хорошего тона и особой политкорректностью по отношению к иностранцам, особенно российского происхождения.
      Когда же мы получили известие, что в день вернисажа на одной из очередных его выставок в Сан-Франциско, штат Калифорния, возник пожар и дядя вскоре скончался от инфаркта, то сообщить об этом его брату моему дедушке мы не могли. Он в это время был при смерти, болел раком, и уже был с метастазами. Востребовать картины, оставшиеся после его смерти, как предлагал его адвокат, мы не могли, по совершенно понятной причине. Мы - я и мой брат Сева - были моряками загранплавания, советскими капитанами загранплавания, имеющими допуски к секретности. Связь с родственниками, живущими заграницей считалась не просто нежелательной, а практически была исключена. Хотя, как известно, в КГБ обо всём были осведомлены. И они могли воспользоваться этой информацией, когда посчитают это нужным. Так  мы постоянно жили и работали, находясь под дамокловым мечом…
    Другой брат дедушки, Арон, поселившийся в Чикаго, поступил там на работу ювелиром на фабрику. Он познакомился с еврейской девушкой российского происхождения, женился на ней, и у них образовалась счастливая семья, и родился ещё один сын, так что теперь у них уже было двое детей. Это всё, что мне было о них известно, и ещё, что в Америке их фамилия уже звучала по-американски, - Кальман.
     На одной из пожелтевших от времени фотографий в нашем семейном альбоме запечатлён двадцать первый год. На фоне нашего дома по улице Комаровской, позже переименованной в Шаумяна, похоронная процессия. Хоронили мою прабабушку Идес, и вокруг собрались её дети, родственники и друзья. Моя мама,  маленькая девочка на руках у своего дяди, дедушкиного брата Матвея. Эти дни совпали с холодными январскими днями смерти Ленина и его похорон в Москве.
                                       Батуми.

     25 августа 1878 года город Батуми вместе со всей территорией Аджарии воссоединился с Грузией и вошёл в состав Российской Империи. Это было время успешного развития торговли и промышленности региона. Батуми соединился железной дорогой с Баку и Тбилиси. Ему был присвоен статус порто-франко, а в 1885 году была окончена реконструкция батумского порта, что превратило его в порт мирового значения. Через Батумский порт Бакинская нефть стала экспортироваться в различные страны мира. В 1888 году Батуми был присвоен статус города и первым главой его стал К.Гавровский. Город развивался и становился всё больше и красивее, он имел достаточно правильную планировку. Украшением города стали новые построенные жилые здания и общественные сооружения. В честь победы над Турцией был воздвигнут прекрасный православный собор Александра Невского, с четырёх сторон украшенный старинными пушками. Рядом с собором вдоль берега моря располагались аллеи Приморского парка. Собор был красив, с устремлёнными в небо высокими куполами и ажурными отлитыми крестами. Он был построен известным архитектором, построившим также знаменитый православный собор в Варне. Собор в хорошую погоду можно было видеть из города Поти, расположенного от Батуми на довольно далёком расстоянии. Густым колокольным басом главного колокола и красивым перезвоном малых колоколов собор извещал граждан города о времени, а в воскресные и праздничные дни приглашал свою паству к церковной службе. Другая православная церковь, которая в ту пору считалась греческой, находилась в центральной части города. В воскресные и праздничные дни люди, одетые в модно пошитые одежды, прогуливались по улице, проходившей рядом с собором вдоль  аллеи Приморского бульвара. Небольшими стайками пролетали мальчики-гимназисты, одетые в свои мундиры. Тут же прогуливались очаровательные девочки-гимназистки, хихикая, с любопытством и лукавством посматривая в сторону мальчиков. С чувством собственного достоинства прохаживались семейные пары горожан в своих нарядных цивильных костюмах и платьях, окруженные празднично одетыми детками.
   Кроме Православного собора, в  центре города на Дондук-Корсаковской улице находилась армянская григорианская церковь. Ближе к бульвару были построены и стояли как украшение города дом купца Сабаева, а рядом  дом известного врача, основателя городской детской поликлиники доктора Черткова и ряд других зданий. На площади Азизьё расположилась мусульманская мечеть Азизьё с минаретами. Отсюда в сторону озера Нури и расположенного вокруг него городского парка протянулся центральный Марийский проспект, вдоль которого расположились прекрасные здания, созданные известными архитекторами. Среди других сооружений  выделялся своей красотой и изяществом выстроенный на  Комаровской улице и окружённый великолепным забором грандиозный католический собор. Большая еврейская синагога располагалась недалеко от железнодорожного вокзала. 
     Ветка Батумской  железной дороги была построена известным русским писателем и инженером-путейцем Гарином-Михайловским. Дорога проходила через туннель, проложенный сквозь скальный выступ Зеленого  Мыса. Далее дорога шла через поселок Махинджаури, мимо старинной крепости, построенной ещё при Царице Тамар, по небольшому мосту через маленькую речку Барцхана. Затем дорога следовала вдоль береговой черты и морского порта, по городской набережной, оставляя справа складские сооружения и здание таможни, а слева – красивое здание гостиницы «Европа», затем, как бы возвращаясь, шла через площадь Азизьё и сворачивала влево по Тифлисской улице, направляясь к железнодорожному вокзалу.
    Нельзя сказать, что люди в городе были очень религиозными. Но каждая семья отмечала свои религиозные праздники, им этим, им отдавала дань уважения своим национальным традициям. На семейное празднование приглашались в гости: родственники, соседи, друзья, независимо от их национальности и вероисповедания. В Батуми это взаимное посещение стало обычным явлением и общепринятой интернациональной традицией. Люди радовались всем праздникам, сопровождающимся красивыми обрядами и, самое главное, вкусными угощениями. И кто будет отрицать своё неравнодушие к аджарской пахлаве или ачме? Или, может, кто-нибудь откажется от грузинского холодного сациви и горячего хачапури? Я не упомню армянского стола, где не было бы миниатюрных голубцов, в молодых виноградных листьях, называемых долма. С ними соседствовала и тонко наструганная колбаса суджук и тонко нарезанная сухая построма.  А в конце каждого застолья выпивалась чашечка ароматного чёрного греческого кофе, почему-то называемого турецким. Не помню, чтобы кто-нибудь отказывался от сладостей, испеченных из перемолотой еврейской мацы или от традиционной фаршированной рыбы "гефилте фиш". И это несмотря на то, что ещё не до конца был изжит миф о том, что тесто для  этой мацы евреи замешивают на крови христианских младенцев. Обычно не имевшие привычку есть первые блюда,  местные коренные жители приучились и, можно сказать, у них вошло в традицию, варить русско-украинские борщи. Так традиционные национальные блюда превратились в обычное и праздничное меню всех людей, населяющих Батуми, независимо от их национальной принадлежности. Вот здесь, за этими дружескими столами и вырастала та дружба, та настоящая общность людей, которая всё ещё продолжается и называется: ба-тум-ца-ми!
     Семейство Кальмановичей из Феодосии перебралось в Батуми в конце семидесятых годов девятнадцатого века. У модного портного Калмана Кальмановича и его жены Идес была большая семья, две дочери и четверо сыновей. В его мастерской одевались богатые и видные люди города. Сам Калман был импозантным видным мужчиной, с хорошей осанкой, всегда одетым с иголочки и по моде. Его лицо окаймляла седая окладистая борода, расчёсанная по-скобелевски в обе стороны. Его супруга Идес, бабушка моей мамы, уже слегка пополневшая, но всё ещё сохраняющая статность интересная женщина,  подстать своему мужу тоже всегда носила нарядные платья. Голову её украшала аккуратно уложенная высокая причёска. Это была очень интересная пара. И, несмотря на родившихся у них пятерых детей, говорят, что совместная жизнь у них складывалась не всегда и не совсем дружно. 
     На заработки портного, пусть даже очень хорошего, каким был Калман, содержать такую большую семью было нелегко. И вот их дети один за другим идут в подмастерья. Мой дедушка Миша в восемь лет поступает в слесарную мастерскую к мастеру Трегубову. А его братья Матвей и Арон – к ювелиру. Самый младший Ися уже позднее поступает в Одесскую художественную школу. Мотя и Арон впоследствии становятся ювелирами, открывают свой ювелирный магазин и там же мастерскую по изготовлению ювелирных изделий. Дедушка, пройдя обучение в слесарной мастерской у Трегубова, начинает работать мотористом на электростанции. В 1902 году за участие в батумских рабочих волнениях и массовых стачках его увольняют с работы. Дедушка меняет одно место работы за другим и, наконец, нанимается на работу машинистом на пароход Российской акционерной пароходной компании РОПИТ. Незадолго до ухода в море он стал ухаживать за моей бабушкой Феней. В первом же своём рейсе дедушка накупил подарки своей невесте. Но, несмотря на подарки, привезённые дедушкой Мишей из заграничного плавания, бабушка не согласилась выходить за него замуж как  за моряка, и ему пришлось списаться на берег. Так у дедушки не сложилась морская карьера, и он всю жизнь проработал слесарем на различных береговых предприятиях. Иногда он по приглашению работал в Тбилиси, а иногда в Поти, но всегда на берегу. Но дедушка навсегда сохранил в своей памяти уважительное отношение к морякам и любовь к морю. Позже дедушка стал работать как мастер-слесарь самостоятельно, выполняя индивидуальные и различные производственные заказы.
     Его братья Мотя и Арон, работая ювелирами, к этому времени сколотили неплохой капитал. Мотя приобретал недвижимость. Он купил для всей семьи большой двухэтажный дом в Батуми по улице Комаровская, дом № 8 (потом улица Шаумяна). Этот дом располагался за полквартала от Марийского проспекта и за один квартал от входа на Приморский бульвар. Посреди дома были установлены красивые резные парадные двери, открывающие вход к просторному подъезду и широкой светлой лестнице, ведущей к квартирам бельетажа.  Дальше эта лестница по ступенькам  с удобными деревянными перилами вела на второй этаж. Со стороны улицы были два удобных балкона, расположенных по обе стороны над парадными дверьми. С этих балконов открывался вид  на город и бульвар, откуда сквозь  сосновую аллею просвечивалась голубизна моря. В противоположную сторону  с балконов открывался вид на Батум-гору, утопающую в зелени деревьев. Третий балкон на улицу был построен соседями, новыми владельцами в семидесятые годы двадцатого века, когда дом был уже давно национализирован.  Кроме того, один балкон смотрел на двор. Каменный забор ограждал от улицы двор, на котором вдоль забора росли мандариновые,  лимонные деревья, а внутри его возвышались высокая пальма, каштановое дерево и огромная ветвистая магнолия. В глубине двора располагались флигельные постройки, в которых  ютились семьи армянских  беженцев, поселившиеся здесь из районов Турции во время турецко-армянской резни. Позднее  здесь обосновались и российские беженцы, оставившие там, в России, свои квартиры и дома. Это были люди, убежавшие от холода, голода и репрессий советской власти.
      Кроме дома на Комаровской, приобретённого для своей семьи, дядя Мотя покупал дома и в Екатеринодаре (Краснодаре), откуда родом была его жена Варя. Тётя Варя после прохождения гиюра, обряда принятия иудаизма, получила еврейское имя Ева. Надо сказать, что новое присвоенное имя не очень сочеталось с её внешностью и говором. Но это не мешало ей полностью влиться в семью мужа, полюбить её и быть любимой своими еврейскими родственниками.
    В то время Мотя увлекался карточной игрой и по-крупному играл в Москве, Стамбуле, Тбилиси, Баку и других городах, куда обычно съезжались игроки и где устраивались эти игры. Когорта игроков знала друг друга и, играя между собой, они, как говорят, играли честную игру, хотя поговаривают, что у каждого из них «был спрятан в рукаве свой туз».
     Как уже говорилось, после революции и Гражданской войны, убегая от убийств, разрухи, холода и голода, в Батуми потянулись тысячи россиян. Город не мог безболезненно принять и растворить такое количество людей.  Это по большей части была интеллигенция. Можно только представить, как трудно этим людям здесь на юге жилось, когда у них заканчивались деньги и вещи, которые они могли продать или обменять на продукты. Беженцы, с Кубани, обычно были людьми привыкшими к труду на земле. Поселившись по окраинам города, они осушали заболоченные участки земли, строили себе домики. Постепенно они стали приводить эти участки в состояние, пригодное для земледелия, и начали их обрабатывать. Так стала заселяться часть города, впоследствии называемая Чаобой (болотом).  Это хоть в какой-то степени давало новым поселенцам  средства к существованию. 
    Семья моей мамы расположилась в дядином многоквартирном доме. Этот дом раньше принадлежал семейству Иванян и был у них куплен дедушкиным братом Матвеем. Квартиры в этом доме, кроме самого дяди, занимали члены семейства Кальмановичей. Здесь жили родные Матвея  во главе с  мамой Идес. Отдельные квартиры занимали его сёстры Вера и Аня. Моим дедушке с бабушкой была выделена одна большая комната на втором этаже, с выходом на балкон. В ней жили они с тремя детьми. Старшую дочь звали Рахиль, сына - Веньямин, а самую младшую дочь звали Клара - это была моя мама. Маме тогда было четыре года. 
     Маму с детства мучила малярия, которая была здесь сильно распространена из-за заболоченных окрестностей Батуми. Местные власти много внимания уделяли борьбе с этим заболеванием. В Батуми и его окрестностях было посажено множество эвкалиптов, впитывающих много влаги и осушающих заболоченные места. Борьбу с распространившимся заболеванием малярии возглавил доктор Гигинейшвили. Он открыл в городе антималярийный центр, которым руководил много лет. Так было покончено в городе с часто появлявшимися эпидемическими вспышками малярии. Среди многочисленных вылеченных и благодарных доктору Гигинейшвили больных, была и моя мама. Должен сказать, что в нашем городе действительно в течение долгих лет практиковали выдающиеся врачи. Так, основателем детской поликлиники, подарившим городу и само здание поликлиники по Тифлисской (Бараташвили) улице был доктор Чертков. Доктор Триандофилидис был, как впоследствии и его дочь, знаменитым врачом, исцелившим множество больных в Батуми и его окрестностях. Надолго в памяти батумцев оставались имена доктора Маркова, женщины доктора Гоник, организатора физиотерапевтической больницы  доктора Макария Авельевича (Макарика)Тер-Минасова и основателя хирургического отделения Областной больницы знаменитого доктора Макацария.
      Не  только своими врачами могли гордиться  в то время жители города. В Батуми  были превосходные педагоги. Школа, в которой впоследствии училась моя мама, – это бывшая женская гимназия. Уже в наше время это была грузинская школа № 1. Но в те времена, когда в ней училась моя мама, школа была русско-грузинская. В ней были классы с обучением, на русском языке, и классы обучением на грузинском. Поэтому все ученики, которые учились в таких  смешанных школах, были с детства дружны между собой, невзирая на их цвет волос, форму носа и национальную принадлежность. 
    Параллельно с общеобразовательной школой мама училась по классу фортепьяно в музыкальной школе. Этой школой тогда руководил Мильтон Баланчивадзе, родной брат великого балетмейстера Баланчина. А преподавала маме игру на фортепьяно выпускница Петербургской консерватории Селезнёва. Одним из выдающихся преподавателей был Бучинский, который позднее преподавал в Одесской консерватории.
    В то время, когда мама занималась в музыкальном училище, периодически для студентов устраивались концерты известных музыкантов, приезжавших на гастроли. 
    Однажды в Батуми на гастроли приехал тогда ещё совсем молодой, но уже знаменитый скрипач Давид Ойстрах. Рояль в училище по строю не совпадал со строем скрипки знаменитого маэстро, и оказалось, что таким звучанием обладал немецкий инструмент, стоявший в доме у мамы. За инструментом специально прислали машину и отвезли в училище. Для встречи со знаменитым скрипачом студенты собрали деньги на букет, который по окончании концерта преподнесли талантливому исполнителю. Каково же было удивление учеников, и, вероятно, не только удивление, когда после концерта Ойстрах подарил этот букет моей маме.
   На школьные каникулы родители часто отправляли маму в к дедушкиной сестре тёте Вере в Сухуми, где она в то время проживала со своим мужем дядей Абрашей. На пассажирском пароходе, как обычно это бывает, в музыкальном салоне стоял рояль. Мама села за инструмент и сыграла какие-то пьесы, когда к ней подошли двое молодых, но уже достаточно взрослых мужчины, которые похвалили её, начинающего музыканта, молоденькую девочку, предсказали ей хорошую музыкальную карьеру и пожелали успеха.  Одним из этих молодых людей оказался великий композитор Дмитрий Шостакович. К сожалению, его предсказаниям и пожеланиям не было суждено сбыться. Поступив в Тбилисскую консерваторию, мама её не окончила, она вышла замуж, родила моего брата Севу. Брак оказался неудачным, и мама вернулась в Батуми в родительский дом с ребёнком на руках. Надо было жить, работать, растить сына. 

Коганы.

    А в это время мой будущий папа оказался в Батуми, в Аджарском союзе художников, где в художественном тресте выполнялись работы по его заказам. Папа занимался подготовкой материалов и изданием наглядных пособий по агитации и пропаганде. Здесь, в Батуми, в этом самом тресте и в это же самое время работала кассиром моя мама. Они познакомились. Папины ухаживания показались маме вполне серьёзными. Через какое-то время мама решилась представить папу своим родителям. Дедушка мой был вообще строгих нравов, и неудачный брак своей любимой младшей дочери перенёс очень болезненно. Поэтому к ухаживаниям папы, человека на 17 лет старше его дочери, дедушка отнёсся весьма настороженно. Но, на моё счастье, брак состоялся и наша семья (я правда тогда ещё и не родился) переехала в Киев, в дом, где у папы была квартира, которая находилась на Подоле по улице Смирнова-Ласточкина, в доме № 35/2. В этом же доме жили и родители папы, дедушка Захарий с бабушкой Сарой и семья Чигринских, папиной сестры Лизы, с мужем Сергеем и их сыном Леонидом, который был на 10 лет старше меня. 
   В то время брат папы Буня находился в Хабаровске, где он заведовал Дворцом культуры авиаторов. На Дальний Восток дядя перебрался после того, как развёлся, оставив в Киеве свою семью, жену и двух дочерей Тому и Миру. 
    Младший брат отца Миля (Эммануил) в это время находился в армии. Он был намного младше отца и внешне не был похож на  Коганов, своих братьев. Он был в мать, черноволосый, в породу Израилевичей. Широкоплечий красавец, Миля, был человеком, принадлежавшим к плеяде киевской молодёжи, любителей поэзии, последователей Есенина и образу его богемной жизни. Миля как мне рассказал мой двоюродный брат Коля Тверской, был очень добрым парнем и физически очень сильным. 
   - В то время Миля «держал» Киев  - вспоминал Коля Тверской, сын Генриха Абрамовича Тверского и папиной сестры Дины Коган, один из братьев-близнецов. Близнецы и их младший брат Толя в 1939 году остались без матери.  Вслед за своим отцом братья-близнецы в 16 лет добровольно  ушли на фронт.  Как вспоминает Николай, война и армия сформировала из них нормальных, законопослушных граждан,  хотя, оставшись практически без надзора, они могли оказаться в далеко не лучшей компании. Поэтому, как  я понимаю, когда он говорил о нашем дяде Миле, о том, что у него был определённый имидж человека, пользующегося в Киеве авторитетом в молодёжных кругах, то он знал, о чём он говорил. К сожалению, Миля, всегда окружённый друзьями, слишком глубоко вошёл в образ «лихого» парня и пристрастился к напиткам. Он всё чаще и чаще оказывался в состоянии депрессии. Чтобы выйти из кризиса алкогольной зависимости, Миля записался на службу в ряды Красной Армии. Но и служба в армии не дала ему избавления от углубившегося недуга.  В результате Милю нашли на чердаке одного из киевских зданий с верёвкой на шее.
    Папина сестра Дина вышла замуж за его друга детства Генриха Тверского. Генрих и папа в молодости вместе ушли в Красную гвардию в 1917 году в городе Екатернославе, где в то время жили их семьи. У Генриха с Диной было трое сыновей, двое братьев близнецов Коля и Вова, и младший сын Толя. Дядя Генрих, вступив в партию большевиков, до конца своей жизни оставался ортодоксальным коммунистом. Он всю Гражданскую войну прошёл в армии как комиссар и затем находился на партийной и руководящей работе. Он даже своих детей-близнецов назвал Карлом и Владимиром в честь своих кумиров Маркса и Ленина. Впоследствии, получая паспорт, Карл поменял в документах своё имя на Николай. В паспорте у Генриха Абрамовича в графе национальность было указано «интернационалист». Но в послевоенные годы, когда начались антисемитские проявления на государственном уровне, дядя Генрих принципиально изменил запись в паспорте, и в графе национальность записался евреем. Да разве только в этом вопросе он проявил свою принципиальность?!
      Работая министром  кожевенно-обувной промышленности РСФСР, Генрих Абрамович, явился в вышестоящие органы и поручился за честь арестованного своего заместителя Тёмкина. Но на дворе стоял 1937 год, и поручительство дяди никого не интересовало. Ему дали понять, что он положит свой партбилет, но своего заместителя этим не спасёт. Сегодня покажется странным и такое обстоятельство, что Генрих Абрамович работал министром кожевенно-обувной промышленности, а обувь его жене, т.е. папиной сестре порой покупал мой папа. Семейство Тверских в ту пору проживало в московской двухкомнатной квартире на Большой Почтовой улице. Когда мои папа с мамой поженились, они посетили Москву и навестили дядю Генриха и тётю Дину. В это время мои родители ожидали ребёнка, т.е. моего рождения. Тётя Дина уже тогда была тяжело больна и лежала в больнице, а дети были предоставлены самим себе. Дядя Генрих, как всегда, был весь в работе.  После смерти тёти Дины дети остались одни, и за ними смотрела женщина – домработница. Когда же началась война, то как уже говорилось, подросшие шестнадцатилетние ребята-близнецы вслед за своим отцом добровольцами ушли на фронт.
  Рожать ребёнка, то есть меня, мама решила ближе к своим родителям в батумском роддоме.  Родильный дом в то время находился в пригороде, под названием «Городок», и 10 мая 1940 года я там и родился. Папа в это время находился в Киеве, и из роддома маму с новорожденным забирал дедушка Миша. В Киев мама возвращалась уже с обоими детьми и её сопровождала бабушка Феня. Так в это предвоенное время я вместе с братом Севой и нашей мамой стали  киевлянами.
    Дядя Серёжа, муж папиной сестры тёти Лизы, инженер по образованию, работал в Киеве директором профтехучилища на заводе «Арсенал». А тётя из-за болезни сына Лёли  вынуждена была находиться дома, чтобы ухаживать за больным ребёнком. Мой брат Лёня, из-за повреждения позвоночника, которое произошло во время игры с товарищами, много лет пролежал в специальной гипсовой кровати и потом ходил в корсете. Для лечения туберкулёза позвоночника ему требовалось специальное питание, постоянный уход и, конечно же, лечение. Вся жизнь этой семьи была посвящена здоровью Лёли (Леонида).
    Весной 1941 года мой папа договорился с руководством Художественного фонда Кабардино-Балкарии о подготовке к изданию работ по агитации и пропаганде. Председателем Союза художников в Нальчике был папин друг Николай Никифорович Гусаченко, выпускник Киевской академии художеств. Последние предвоенные годы папа старался в Киеве не работать, и работу он организовывал на выезде. У папы на это была серьёзная причина.
     В 1937 году папа в Киеве организовал выпуск каких-то школьных пособий под общей редакцией наркома просвещения. У наркома, как видно, были недруги, которые в этом издании увидели или желали увидеть антисоветские моменты. В частности, наркому, а значит, вместе с ним автору и редактору данного издания, которым был мой отец, инкриминировали сходство портрета Сталина с "врагом народа" Львом Троцким. Папу забрали в НКВД и держали под следствием 11 месяцев, пока, на его счастье, не выпустили наркома, главного подследственного, подозреваемого по этому делу, сняв с него необоснованные обвинения.
        Одиннадцать месяцев в тех тюремных условиях, при регулярных ночных допросах, вынести было непросто. Камера, рассчитанная на четверых, была набита двадцатью подследственными. Всё это возымело соответствующий результат – отец вышел на свободу дистрофиком и долго после этого ещё не мог прийти в себя. Но главное – хорошо, что вообще вышел, а не так, как это случилось со многими другими людьми, сидевшими с ним в одной камере, невинно арестованными и там замученными. Отцу ещё повезло, что ему тогда не напомнили его главные «грехи». Дело в том, что он с 1917 года служил в Красной гвардии, которая в феврале 1918 года преобразовалась в Красную Армию, и в этом же году вступил в партию большевиков. Ему не вспомнили и то обстоятельство, что по партийному заданию он был направлен и какое-то время служил под знамёнами повстанческой армии «батьки» Махно. У «батьки» тогда в конце 1919 года под руководством личного секретаря и редактора газеты Аршинова начали издавать повстанческую газету "Путь к свободе», и мой отец принимал участие в работе  редколлегии. При отце происходило объединение повстанческой армии Махно с действующими частями Красной Армии. Отец рассказывал, как после совместной победы в очередном сражении Нестор Махно был награждён орденом Красного Знамени. 
        Однажды, после совместных действий был устроен митинг, а затем и общее застолье. Красные руководители рассадили за столы своих людей, через один рядом с махновцами, напоили своих новых партнёров по боевым совместным действиям и тут же их разоружили. Нестору Махно стало известно, что имелось секретное указание Троцкого о его аресте и уничтожении, как организатора и руководителя повстанческой армии. Многих махновцев тогда расстреляли. Некоторые из махновцев перешли в ряды Красной Армии, и там продолжали воевать с белоказачьей армией генерала Шкуро и армией генерала Деникина. Те же, кто успел спастись, позднее под командованием Нестора Махно объединились с другими повстанческими отрядами и из красных боевых партнёров превратились в их самых опасных противников. Дальнейшая служба отца продолжалась в городе Винница, где он занимал должность начальника отдела ЧК по борьбе с бандитизмом. Этим управлением тогда командовал выдающийся чекист Леплевский Израиль Моисеевич.
     Винница в то время был пограничным городом, через который осуществлялась связь с пограничной Польшей. В двадцатые годы за пределами молодой Советской республики в Польше ещё сохранились вооружённые отряды украинских националистов, готовых к борьбе с Советской властью. Здесь, на границе, чекистами разрабатывались различные операции по устранению деятельности этих отрядов. Так, была подготовлена операция по похищению и устранению одного из руководителей таких отрядов атамана Тютюника.
      Предварительно в отряд был внедрён опытный  чекист-оперативщик, который через определённое время стал водителем автомашины атамана. Граница была подготовлена чекистами с обеих сторон для беспрепятственного их прохода. И вот во время очередного банкета, по традиции устраиваемого Тютюником, когда настало время подышать воздухом, атаман решает прокатиться. По дороге их останавливает с проверкой польский разъезд. Охрана была перебита, а сам атаман связан и через подготовленную границу переправлен в Киев в ЧК.  
       Дальнейшая история продолжалась как фарс. В советских газетах публиковались фотографии и выступления атамана Тютюника, добровольно перешедшего на сторону советской власти с призывами ко всем его товарищам по оружию последовать его примеру. Он обращался к своим боевым друзьям и соратникам, рассказывая о том, какие причины привели его к пониманию бесполезности борьбы со своим народом. Атаман говорил о том, как хорошо его встретили власти, и какие благоприятные условия ему предоставили. 
      Прошло  какое-то время, и в печати промелькнула заметка о том, что товарищ Тютюник случайно оступился и погиб, упав в лестничный пролёт четвёртого этажа.
     Когда же Леплевского назначили начальником Киевского губчека, он перевёл отца в Киев в своё подчинение на должность начальника спецдоклада. Отец всё больше и больше понимал сущность ведомства, в котором он служил, и его порой несоответствия декларируемым задачам. Должность была серьёзная. На основании донесений 500 «пинкертонов-информаторов», которые регулярно снабжали отца сведениями о событиях, происходящих в самых разных учреждениях  города и сельской местности Киевской губернии, он составлял общую картину политической ситуации.
    Отец мне рассказал, какую однажды он допустил скандальную оплошность. Получив сведения из Военного комиссариата о том, что там наблюдается утечка информации, отец подготовил докладную записку об этом факте своему руководству и направил, как вы думаете, куда - Леплевскому? Если бы! Он по ошибке направил письмо Военкому. Военком, получив такую информацию, бледный, в испуге приезжает к Леплевскому и показывает ему письмо. Леплевский его успокоил и объяснил, что ГПУ специально информирует военкома и обращает его внимание на необходимость повышения своей бдительности. Успокоенный военком уходит, а уже после его ухода председатель губчека вызывает отца и учиняет ему колоссальный разнос. Только потому, что он знал отца много лет, председатель не отдал его под суд. Леплевский назвал тогда отца мальчишкой и дал ему две недели домашнего ареста.
     Но в 1937, сидя в камере киевской тюрьмы, отец проходил курс начинающего заключённого, получив место, как положено, у дверей камеры. А это означало "у параши". Очередь к маленькому зарешеченному окну, расположенному в другом конце камеры под самым потолком, продвигалась достаточно быстро. Заключённые, соседи по камере, куда-то исчезали, и куда они пропадали, можно было только догадываться, а вместо них появлялись всё новые и новые жертвы. В камере находились заключенные, которые там, на свободе, имели различное положение, начиная от рядовых рабочих и служащих до партийных и комсомольских руководителей, а также руководителей-хозяйственников всех рангов. Некоторые из заключенных были большевиками с дореволюционным стажем, политкаторжанами, многие были участниками гражданской войны. 
     Почётное место под окошком занимал старейший заключённый этой камеры, бывший царский офицер, который здесь находился уже много лет. Никто не обращал внимания ни на его брюзжание, ни на его саркастические реплики: - Ну что, большевички, доигрались в свои революции? Я хоть знаю, за что нахожусь здесь, а вы-то?!
     Один заключённый, по фамилии Межлаук, был так же, как и его брат, большевиком с дореволюционным стажем, и одним из крупных руководителей Украины. Обладая способностью гипнотического воздействия, Межлаук помогал людям, возвращающимся с допросов, прийти в себя. Это воздействие было особо необходимо для людей, которых втаскивали в камеру сильно избитыми во время допросов и бросали на нары порой в искалеченном состоянии. 
    7 ноября в камере провели митинг. Стоя в полный рост и глядя вдаль, как в далёкое прошлое, заключённые пели Интернационал, под насмешливым взглядом сидящего вместе с ними царского офицера. Пение начиналось тихо полушёпотом, а затем стали громче и громче. Хмурые лица заключённых становились всё выразительней и торжественней, как будто люди забыли, что с ними происходит и где они находятся. Вся эта картина напоминала сцену абсурда, и, казалось, кроме смеха или горькой улыбки ничего вызывать не могла, но у некоторых заключенных на глазах  выступили слёзы. Другие же плакали, откровенно и навзрыд. Это были слёзы горечи, обиды и разочарования. 
 
                                       В Нальчике
 
     К началу лета 1941 года в город Нальчик, где временно жил и работал папа, собралась почти вся его семья. После окончания Тамбовского пехотного училища и участия в боевых действиях на войне с Финляндией приехал в отпуск Боба – Борис Израилевич Коган, папин приёмный сын,- сын его покойной жены от предыдущего брака. Приехал и папин брат Буня – Вениамин. Он расторгнул брак со своей второй женой, оставил работу в Хабаровске и приехал к моему отцу, своему старшему брату. Мои родители в Нальчике снимали небольшую квартиру у местной кабардинской семьи. 
    Хозяйка квартиры на маму производила впечатление человека враждебного существующему строю и порядку. Муж её по какой-то причине как «враг народа»  находился в заключении. Дочка, молодая и красивая женщина, без разрешения родителей вышла замуж за партийного работника. Тогда мать, взяв дочь за руку, практически силой забрала её домой. Порядок взаимоотношений в кабардинской семье не позволил дочери противиться решению матери, и дочь вернулась в родительский дом. Моей маме показалось, что жить в этом доме было совсем небезопасно.
    Папа занимался в Нальчике организацией выставок, различных изданий и пособий по агитации и пропаганде. Работа была связана с поездками по районам. Машин было мало и главной возможностью передвижения – были поездки верхом. Однажды в городском управлении кто-то в шутку предложил папе взять лошадь. Они же не могли знать и не могли себе представить, что папа мой был в Первой Конной и умел сидеть в седле. Правда, с тех пор, когда это было в последний раз уже прошло много времени. Но когда ему подвели коня, и папа подошёл к нему с правильной стороны, а потом, вставив ногу в стремя резко вскочил в седло, все присутствующие заулыбались. Конь фыркнул, встал на дыбы и… понёс. Спустя некоторое время, папа медленным шагом успокоенного коня подъехал к приветствовавшим его кабардинцам. 
    Дядю Буню, как фотографа-любителя, уверенно работающего фотоаппаратом, папа устроил фотокорреспондентом для подготовки материалов к своим изданиям. Буня был видный мужчина, светловолосый, с вьющимися волосами, с красивым мужественным и всегда улыбающимся лицом, особенно если вокруг него было женское окружение. Был он всегда в хорошем настроении. Мама готовила вкусные обеды, благо продукты здесь в Кабарде были прекрасные, а цены невысокие. Особенно мужчинам нравились наваристые, как зардевшиеся девичьи  щёчки, мамины борщи, густо заправленные сметаной, зеленью и чесноком. Там где находился мой дядя Буня, всегда присутствовали представительницы женского пола. Надо сказать, что мама это заметила с первых же дней приезда Буни. В большинстве случаев инициаторами  этих встреч были сами женщины. Они неоднократно просили маму познакомить их с Буней. А тот никогда от этих знакомств не отказывался. Среди поклонниц там была красивая молодая девушка - испанка по имени Изабелла. Она была из числа испанских беженцев, эвакуированных в нашу страну после прихода франкистов к власти на их родине. Дядя Буня любил чеснок, и если ему кто-нибудь из девушек нравился, он за столом усиленно предлагал чеснок и подкармливал им свою избранницу, так что окружающим это явно бросалось в глаза. Этим летом дядя Буня усиленно подкармливал чесноком нашу испанку. 
    Одна из последних предвоенных фотографий, которая сохранилась у нас, была сделана утром в Нальчике во время пикника. Это было 22 июня 1941 года. Здесь в воскресенье, прямо на пикнике, собравшиеся участники услышали по динамику объявление о нападении немецких фашистов на нашу страну. Эта дата разделила жизнь людей на «до и после войны», а самих людей, как в известном произведении, - на «живых и мёртвых».
В эти дни добровольцем ушёл на призывной пункт и мой дядя Буня, папин брат, отправился в свою часть и молодой офицер Красной Армии Борис Коган мой брат по отцу. 
     Киевский завод «Арсенал» своих работников эвакуировал на Урал. Вместе с другими работниками была эвакуирована в город Воткинск и семья Чигринских, семья папиной сестры. В эвакуации дядя Серёжа продолжал работать на заводе «Арсенал» директором  заводского профтехучилища. Затем из Воткинска дядю перевели директором  техникума при том же «Арсенале», и они переехали в Ижевск. Там они остались жить и после войны. Лёля поступил в Ижевский педагогический институт, окончил его и стал преподавателем русского языка и литературы. А дядя Серёжа продолжал свою деятельность как директор техникума при заводе «Арсенал».
     Моего дедушку Захария и парализованную бабушку Сару привезла из Киева к нам  в Нальчик их невестка Оля, бывшая жена дяди Буни. Она с большим трудом сумела вывезти стариков из города, к которому быстро приближался фронт. Папа сумел отправить  на поезде в сторону Батуми своего отца, а бабушку как нетранспортабельную больную они положили в городскую больницу. Нашу маму из Нальчика вместе с нами, детьми, отправляли в Грузию с большими трудностями. Отец буквально запрессовал её в вагон отходящего поезда, а меня и брата Севу маме передали из рук в руки через окно вагона. Папа отправился уже одним из последних составов, и вероятно, даже последним поездом, уходящим из Нальчика в Грузию. Уход за парализованной бабушкой папа поручил кому-то из медперсонала в больнице. Тогда ещё не было известно, дойдут ли немцы до Нальчика, и если дойдут, то как скоро. Оказалось, дошли и довольно скоро. И хотя здесь немцы продержались около трёх месяцев, этого времени было достаточно, чтобы они уничтожили всех нетранспортабельных больных, находившихся в городской больнице. Пусть будет благословенна память об этих убитых, как и память о моей погибшей бабушке Коган (Израилевич) Саре Моисеевне. 
      Все беженцы, отправлявшиеся в Грузию, оказались спасенными. Таким образом, выбор мамы отправиться в Батуми, где были её родители, оказался правильным. Турция, с которой мы граничили, в войну не вступала и здесь, мы оказались в тылу, в безопасности. 
     Я вспоминаю, как мы, по возвращении в Батуми  всей нашей семьёй первые дни расположились в единственной комнате, в которой жили бабушка и дедушка. Из всего дома на Шаумяна,  № 8, купленного когда-то дядей Мотей, в распоряжении семьи Кальманович осталась только одна квартира – это была их комната в 25  кв. м. Дом был национализирован и все квартиры отобраны и переданы, очевидно, более нуждающимся гражданам. Когда наступал вечер и мы начинали укладываться на ночлег, то бабушкина квартира напоминала цыганский табор. По всему полу расстилались матрацы. Мой брат Сева спал на тахте. Меня уложили на качалку, но потом решили, что там мне будет неудобно, и меня тоже переложили на матрац, но только на пол. Где-то рядом на полу расположились и мама с папой. Надо было срочно решать вопрос со съёмом квартиры.
     В поисках жилплощади в отдельной квартире мама с дедушкой обошла всех батумских маклеров, и они-таки нашли нам небольшую квартиру по улице Горького, № 28, и на достаточно приемлемых условиях. Это  была одна комната с окном, выходящим на галерею. Окна галереи, которая нам служила кухней и столовой, выходили во двор. Ко входу вела небольшая лесенка в несколько ступенек. Под домом находился подвал, куда складывались на зиму дрова и насыпался уголь. Вход в подполье прикрывался крышкой. Чтобы получить эту квартиру, маме пришлось продать свои золотые часики с золотым браслетом и эту сумму дать в залог. Квартирная плата при этом была приемлемая. Но условия съёма квартиры были таковы, что при её оставлении   хозяева должны были вернуть сумму, отданную им в залог. В этой квартире мы и прожили всю войну. Здесь же, рядом, какое-то время снимали квартиру и тётя Оля, бывшая жена дяди Буни, с обеими дочерьми Тамарой и Мирой. Сюда же, по окончании войны, к нам вернулся и мой брат по отцу, уже в звании гвардии майора, и кавалером многих орденов и медалей. В свои 25 лет Боба успел уже побывать на трёх войнах - с Финляндией, Германией и Японией.
    После возвращения с войны Боба продолжил службу в Батуми. Я не помню точно, где находился его штаб, но очень хорошо помню, что по улице Энгельса я помогал ему получать его офицерский паёк в помещении, которое впоследствии занимал Кожно-венерический диспансер. Среди продуктов, которые выдавались Бобе, мне запомнилась американская свиная тушенка и очень вкусные американские  консервы, напоминающие по вкусу « завтрак туриста». Конечно же, в паёк входили масло, сахар и некоторые крупы. Мы все тогда жили по продуктовым карточкам, выдаваемым на каждого члена семьи. Поэтому продукты, получаемые на офицерский паёк, были нам очень кстати.
    Мне очень нравилось играть с маленьким трофейным пистолетом Бориса, который я мечтал каким-то образом присвоить. Но я не знал, как это сделать. Я помню, что Боба в то время дружил с офицером военного комиссариата Кольцовым, с демобилизованным участником войны Петей Канторовичем и хирургом военного госпиталя капитаном  Соломоном Чертковым. Свободное от службы время молодые офицеры любили проводить в застолье. Однажды, это, кажется, было в ресторане «Интуриста», они повздорили с какой-то компанией местных ребят. Боба вспылил и взялся за оружие. В это время кто-то из друзей, чувствуя, к чему может привести этот инцидент, успел его схватить за руку, и в этот момент Боба спустил курок. Выстрел произошёл в кармане, и пуля, не задев кости, прошла навылет. Друзья быстро увезли Бобу домой, где Соломон, опытный военный хирург, сделал всё необходимое, чтобы не отвозить Бориса в госпиталь. Это грозило ему серьёзными последствиями.
    Боба, Борис Израилевич Коган, во время войны проявил себя успешным боевым командиром. Уже в 23 года он уже был в звании майора. Среди боевых наград у него были  ордена Красной Звезды, Боевого Красного Знамени, Орден Суворова 3-ей степени.
Когда мой папа в Москве случайно познакомился с генералом, бывшим командиром Бориса, тот папе рассказал, как Борис при форсировании Десны во время боя заменил раненого командира полка и первым форсировал реку. За выполнение задания на его участке он был представлен к «звёздочке», то есть к званию Героя Советского Союза. После боя они расслабились за кружкой водки, как это было принято на войне. Подошедший замполит приказал им прекратить пьянство. Началась словесная перепалка, в результате чего подвыпившая компания упрекнула замполита в том, что во время боя его не было видно, а сейчас он здесь раскомандовался. И его, смеясь, сбросили в реку. Этот инцидент кончился тем, что награждение «звёздочкой» брата тут же отменили и только благодаря генералу, который рассказал отцу эту историю, Борису удалось сохранить офицерские погоны.
    После того случая прошло16 лет, а Борис продолжал носить звание майора, хотя за этот период он получил уже два воинских высших образования, окончив в Ленинграде Высшее бронетанковое училище и Академию тыла. Только получив назначение на Дальний Восток, заместителем начальника по тылу в порту Ванино, Борис удостоился звания подполковника. Мир тесен. Там, в Ванино, на этой должности он сменил папиного друга ещё со времён Гражданской войны, полковника Юрия Табакмана. В этом звании подполковника в свои 39 лет Борис демобилизовался, ушёл на пенсию и уехал в Москву. Вначале они с супругой Зиной поселились в квартире её матери.
    Здесь, в Москве, "на гражданке" ему, как он считал, повезло. Он устроился на работу, которая стала частью его существования и в корне изменила всю его жизнь. Борис начал работать заместителем руководителя физической лаборатории по хозяйственной части и режиму. Лаборатория состояла при одном из высших учебных заведении и была секретной. Она охранялась, и мне никогда не довелось в ней побывать. Я так никогда и не узнал, чем там конкретно они занимаются. Впрочем, я был знаком с её  молодым руководителем, доктором наук по имени Давид и некоторыми другими научными сотрудниками. Борис так глубоко проник в дела своей лаборатории, что уже сам участвовал вместе с учёными в проведении экспериментов, обсуждениях и решениях научных проблем. По их взаимоотношениям было видно, как молодые учёные его уважают и как с ним считаются. Борис по работе познакомился с академиком Ландау, с которым у него сложились хорошие, даже приятельские отношения. Однажды вдвоём, они ездили в командировку в Киев. Киев был городом, в котором Борис вырос и откуда начинался его жизненный путь, когда папа его пятнадцатилетнего юношу, отвёз в Тамбовское пехотное училище. Узнав, что Борис киевлянин, академик Ландау попросил Бориса съездить с ним в командировку, показать ему Киев и отвезти в Бабий Яр. Впоследствии Борис с теплотой вспоминал об этой совместной поездке и о самом академике.
   Лёня Чигринский после развода в Ижевске переехал в Москву и там вторично женился. Его женой стала его и моя родственница Рита Мазина. Она была дочерью папиного двоюродного брата Захария Мазина, который приходился также двоюродным братом и матери Леонида. Этот брак не принёс счастья молодым людям. Они разошлись, но от их брака осталась дочь. 
     Мазины, двоюродные братья и сёстры отца, все получили хорошее образование, закончив престижные московские вузы, и все они, кроме Захария Мазина, были по специальности экономистами и занимали высокие должности на крупнейших предприятиях Москвы. Внешне они выглядели маленькими и неказистыми, производящими впечатление в обыденной жизни незащищённых людей. В результате этой незащищённости и  неприспособленности они прожили жизнь незамужними и неженатыми, и все были одинокими. Две сестры и брат жили одной семьёй. Их третья сестра Дина, которая отличалась от них и своим внешним видом и умением занимать достойное место в обществе, тоже не вышла замуж, хотя, как мне было известно, имела много предложений. Только их брат Захарий был женат и был отцом трёх дочерей, судьба которых мне сегодня неизвестна. По специальности дядя Захар был авиаконструктором, работая много лет заведующим отделом в конструкторском бюро МИГ. Интересно, что Захар, который за свои работы в авиапромышленности был награждён многими правительственными наградами, никогда не был членом коммунистической партии. Более того, он был религиозным евреем,  регулярно посещающим синагогу.     

                                      Мой брат Сева

    Разница в возрасте у меня с моим старшим братом Севой небольшая, всего два года и три месяца. Но я должен оговориться, что, когда мы были маленькими, эта разница была для нас очень существенна, и она влияла на наши взаимоотношения. Эту разницу, которая отразилась в наших отношениях, я пронёс через всю свою жизнь. Уважительное отношение к старшему брату,  существующее у нас на Кавказе, и в частности в Грузии, имело для нас значение. Должен сказать, что даже сегодня, когда мне семьдесят и Севы уже  давно нет, а он ушёл от нас после обширного инфаркта в 44 года, это чувство остаётся, и моё отношение к покойному брату как к старшему продолжает быть неизменным.
    С Севой мы вместе росли и воспитывались. Вместе мы ходили в детские садики, и почти всегда учились в одних и тех же школах. В раннем детстве мы дружили с одними и теми же ребятами. У Севы была другая фамилия, он был Друкер, по фамилии его отца от первого брака нашей мамы. Но это никак не сказывалось на наших с ним отношениях. Мы любили друг друга и были дружны. Я думаю, этим отношениям способствовала, прежде всего, наша мама. Мне запомнились мои обращения к родителям, когда мне чего-нибудь хотелось получить: – Мама (или, папа), дай нам с Севой по яблочку. 
     Одевали нас по возможности одинаково. Когда время наших прогулок заканчивалось и нас со двора или с улицы звали домой, то родители к нам обращались - Севик-Эмик -  домой! - И хотя мы не были с братом похожи, и Сева был брюнетом, а я блондином, или, скорей всего, рыжеватым шатеном, то соседи, чтобы не перепутать, звали нас тоже Севик-Эмик. У меня было преимущество – у меня был старший брат! У меня была защита. А это означало что не было случая, чтобы, если я с кем-нибудь подрался, Сева тут же не вступился бы за меня. И так было всю нашу жизнь. 
    С учёбой у Севы не всё было блестяще. В шестом классе он отстал от своих одноклассников. Но как показало время, совсем не учёба в школе впоследствии определяет успех дальнейшего специального образования, получения специальности и освоения профессии. Во многом обучение и получение знаний, зависит от уровня преподавания, подготовленности педагогов, специального учебного заведения, нашего желания учиться и прилежания самих студентов или курсантов.
    В 1955 году мы вместе с братом поступали в Батумское мореходное училище. Конкурс был большой, а преимущества в приёме были у работников плавсостава и выпускников морских школ. В тот год я по конкурсу не прошёл, а Севу приняли как резервного курсанта с дальнейшей возможностью приёма на освободившееся место. Но место так и не появилось, и его зачислили на первый курс судоводительского отделения уже в следующем, 1956 году. Я же продолжал учиться в школе и поступил в училище только после десятого класса в 1957 году.
    Так мы друг за другом поступили на судоводительское отделение мореходного училища, были курсантами одной и той же второй роты под командованием майора  Владимира Ивановича Кладова, обучались у одних и тех же преподавателей и практически  с разницей в восемь месяцев стали специалистами-судоводителями. И вот здесь судьба нас разбросала, что называется, в разные концы нашей действительно необъятной страны. Сева получил назначение на Дальний Восток, в Дальневосточное морское пароходство, а через восемь месяцев меня назначили в Черноморское пароходство, в Одессу. Так же, как я, и как большинство выпускников училища, Сева начинал свою работу с должности матроса. В то время на линии Япония – Корея в Дальневосточном пароходстве работали грузопассажирские паромы «Анива» и «Крильон». Сева работал на «Крильоне». Они перевозили корейских репатриантов из Японии в Корею. Вместе с другими отличившимися членами экипажа Сева был награждён корейской медалью. 
   Когда-то меня учил мой друг, что если тебе становится тоскливо, то ты,  поддавшись этому чувству, не должен совершить непростительную ошибку, не должен жениться. Но с моим братом, видимо, рядом не было такого друга, и ему некому было это посоветовать. Одним словом, мой Сева женился. Его жена Валя по профессии была художником-архитектором и преподавала черчение в техникуме. Через соответствующее время она родила ему дочь Татьяну. Сева очень любил свою семью, свою дочь.  Он делал всё для того, чтобы его семья хорошо жила и не чувствовала материальных затруднений.
     Чтобы иметь возможность получения больших заработков, Сева перешёл в Министерство рыбного хозяйства для работы на судах рыбопромыслового флота.  Но в действительности это была очень трудная работа. И главная трудность заключалась в том, что на сравнительно небольших судах, траулерах, они в штормовых условиях северного тихоокеанского побережья, долгими месяцами находясь в плавании, ловили рыбу, либо обеспечивали промысловые суда бункером топлива или воды. Работая на этих судах, моряки получали сравнительно с работниками транспортного флота большие деньги и имели более интенсивное продвижение по служебной лестнице. Так, в 1968 году Сева был уже назначен капитаном на танкер «Артём», а затем переведён на танкер «Эвенск». Эти танкера работали по снабжению рыбопромысловых судо по всему дальневосточному побережью и у берегов Канады. Как капитан Сева сумел в работе добиться хороших результатов. О нём как о передовом капитане писали дальневосточные газеты, ив которых публиковались его фотографии. Одним словом, в работе его явно сопровождал успех. 
     Как-то в Авачинской Губе, где однажды его судно стало на якорь в ожидании улучшения погоды, они обнаружили ручей с чистейшей родниковой водой. Моряки под руководством капитана Всеволода соорудили из парусины жёлоб, подсоединили чистый бункеровочный шланг, конец которого опустили в горловину грузового танка.     Подсоединив по системе грузовых трубопроводов остальные грузовые танки, судно приняло полный груз питьевой воды для передачи её судам на промысле. За короткое время их судно неоднократно повторило такое пополнение водой и бункеровку и досрочно выполнило годовой план по обеспечению промсудов. Когда же Всеволод доложил о своём нововведении руководству, его опыт был высоко оценен.
         Во Владивостоке они с семьёй получили квартиру. Но нам, его близким, казалось, что Сева уже достаточно времени находится на Дальнем Востоке и пора бы ему подумать о возвращении в родные с детства края, где его ждут родители, брат, близкие. К этому времени я уже тоже стал капитаном и работал главным диспетчером Грузинского пароходства. У меня было хорошее положение в коллективе и соответствующие отношения с руководством. Обо всём этом мы написали Севе и его семье. Сева начал оформление перевода. С просьбой о переводе сына наша мама обратилась к начальнику Грузинского пароходства Анатолию Алексеевичу Качарава, и он в просьбе мамы о переводе сына не отказал. Было решено, что с приездом Сева должен будет пройти проверку знаний в службе мореплавания. Оформив перевод, Сева приехал в Батуми. В Службе безопасности мореплавания он сдал экзамены на капитана судов типа «Аксай», таких же судов, на которых он работал капитаном на Дальнем Востоке. В остальных службах он тоже прошёл собеседования и проверку знаний, получив положительный отзыв и подтверждение Службы мореплавания о готовности к работе капитаном на судах дальнего плавания.
       До окончательного переезда семьи в пароходство пришло с Дальнего Востока подтверждение визы на допуск  его к работе капитаном на судах загранплавания. Для изучения района плавания и практики работы его направили старшим помощником капитана на танкер «Алексеевка», где капитаном был мой хороший товарищ Тарасов Георгий Сергеевич. Жора знал, что старпомом приходит мой брат и что он направлен в этой должности временно, чтобы через короткое время подменить его как капитана, уходящего в отпуск. Рейс был в Италию. Однако на подходе к Сардинии, куда на выгрузку направлялось судно, капитан получил шифрограмму, в которой ему сообщалось, что старший помощник Друкер лишён допуска к загранплаванию и было указание, чтобы на берег его в увольнение не выпускать. Этот приказ Жора не выполнил и Сева, ничего не зная, со спокойным сердцем был отпущен в увольнение. В этом рейсе брат купил мне подарки для моей новой машины «Жигули». Это были оплётка на руль, брызговики и красивая рукоятка на переключатель скоростей. Рейс был небольшой, а валютная оплата низкой. Так что я был очень благодарен брату за такой подарок и, главное, за его внимание.
    С отходом судна на Чёрное море мне позвонил начальник отдела кадров Григорий Григорьевич Гегенава и сообщил, о том, что у моего брата Севы большая неприятность, что по указанию Комитета госбезопасности Севу с приходом снимают с судна, и рекомендовал мне встретить брата прямо в порту на судне. Встретив судно, я поднялся на борт, повидался с братом, предупредил его, чтобы он не волновался и рассказал ему, что произошло непредвиденное, в котором нам ещё придётся разобраться. Первое, что мне стало известно, это о письме в Аджарское КГБ из Владивостока. 
    Когда я зашёл к капитану, там уже находился куратор судна из КГБ майор Нодари Жгенти. Я поздоровался, мы с капитаном переглянулись и молча как бы договорились, что продолжим наш разговор позже, скорей всего, не сейчас и не здесь. В разговоре я как бы невзначай спросил Нодари: – Что случилось, что произошло? – На что он мне ответил: – Ори швилс пицавар, арвици. (клянусь обоими сыновьями, не знаю). - Как выяснилось, он обычно запросто клянётся здоровьем своих сыновей без всякого зазрения совести. В этом  впоследствии я сам убеждался неоднократно. Я привёз Севу с чемоданом домой. Дома тоже надо было как-то объяснить такое внезапное списание. Но это сделать уже было легче. Родители всегда поймут и поддержат. 
    Для того, чтобы решить вопрос восстановления визы, надо было, прежде всего, выяснить, что явилось причиной её закрытия. В КГБ, как обычно, сказали, что они ничего не знают, и что в обкоме партии имеется специальная комиссия по визированию, председателем которой является второй секретарь обкома, а секретарём - заведующий промышленно-транспортным отделом. В это время эту должность занимал работник по фамилии Гваришвили, очень симпатичный человек, с которым я был хорошо знаком и был в приятельских отношениях с его детьми, Наргизой и Аликом. Они оба были врачами. Я попросил у него аудиенции, и при встрече он мне рассказал, что письмо на брата из Владивостока написала жена Всеволода Валентина. В письме она информировала о неблагонадёжности мужа, о его переписке с японской женщиной, которая прислала ему письмо, за которое ему пришлось давать объяснение в КГБ Владивостока. Когда письмо жены попало в комиссию обкома с представлением комитета ГБ о закрытии допуска к загранплаванию, то тут же в личном деле была поставлена печать «отстранить». Рассказывая об этом, товарищ Гваришвили тут же пояснил, что если бы ему лично было известно, что речь идёт о моем родном брате, то можно было быкак-то этот вопрос решить иначе. А здесь у брата была указана другая фамилия…
      Теперь, когда я рассказал Севе всю правду, то ему надо было урегулировать свои семейные дела. Как я понимал, он прежде всего должен был оформить развод. Но всё дело было в том, что Сева не мог себе даже представить и поверить в такое предательство  своей жены. А какие ещё доказательства ему нужно было предъявить! 
    А пока, чтобы не сидеть без работы, ему необходимо было идти в рейс старшим помощником на каботажное судно. Таким судном удобней всего можно было выбрать один из танкеров загранплавания, который периодически меняли, временно используя на каботажных перевозках сырой нефти из Новороссийска или Туапсе на  нефтеперерабатывающий завод в Батуми.
     Так Сева начал работать старшим помощником капитана на танкере «Бугульма». Работа в каботаже всегда напряжена частотой швартовых операций, погрузкой и выгрузкой сырой нефти – опасного груза. Для штатного экипажа выполнить пару рейсов в каботаже это определённая передышка, возможность побывать дома, пообщаться с семьёй, а для руководства судна ещё и возможность выполнить ряд необходимых ремонтных работ бригадами службы техобслуживания пароходства, пополнить запасы необходимого техснабжения. Благо, что склады находятся тут же в Батуми на причале, и имеется такая возможность  судовым специалистам лично пройтись по складам.
     Задержать судно для работы в каботаже на срок три месяца, было удобно нам, Службе перевозок, но это не было в интересах визированного экипажа. Узнав, что старший помощник Друкер родной брат Главному диспетчеру Когану, первый помощник по политической части Кашия обратился к капитану, предлагая убрать этого старпома с судна, старпома, который лишён визы загранплавания. Капитаном в это время был назначен наш с братом близкий товарищ Константин Благидзе. Конечно же, капитан не согласился на подобное предложение. Он пытался объяснить помполиту, что старпома прислали потому, что судно было необходимо перевести в каботаж, а не наоборот. Но алчность этого первого помощника, видимо, как и его безнравственность, не имела границ. Вот тогда-то и начались попытки помполита Кашия организовать преследование и очернительство старпома. «Исчезла» книга учёта и движения продуктов, находящаяся у матроса-артельщика. Проверка наличия продуктов, организованная судовым комитетом под руководством помполита, показала недостачу. Под руководством помполита Кашия было написано письмо в бухгалтерию и Комитет государственной безопасности, где акцентировалась ответственность старшего помощника за недостачу. Но у старпома в папке находился документ, где матрос-артельщик, как это положено, расписывался о принятии судовой артелки с продуктами на его личное и ответственное хранение. Таким образом, благодаря стараниям помполита, его безграмотности, дело довели до суда, где бедного матроса-артельщика, правда, условно, но приговорили к двум годам тюрьмы. Увидев такую недоброжелательность и окружающую его обстановку, Сева решил уволиться из пароходства и вернуться на Дальний Восток.
     На Дальнем Востоке его приняли на работу капитаном судов Минрыбхоза, где он и раньше проработал капитаном много лет. Его назначили на рыбопоисковое судно, в обязанности которого входило исследование движение косяков рыбы по северному району Тихого океана и передача этой информации руководству промыслом для направления рыбопромысловых судов в эти регионы. 
     В это время Сева выяснил до конца свои отношения с семьёй, оформил развод и был свободен. Теперь его на Востоке уже больше ничего не держало, и он мог уже без каких-либо угрызений совести выехать в Батуми. К этому времени ему уже исполнилось 39 лет,  у него был большой жизненный опыт и хорошая практика капитанской работы. Дочери его Татьяне к этому времени уже исполнилось 18 лет, и у него уже не было юридической ответственности за её материальную поддержку. Что же касается моральной стороны вопроса, то дочь уже давно целиком и полностью поддерживала сторону матери и точно так же смотрела на отца только как на источник материальных благ.
     Вот таким уже свободным человеком  мы встретили капитана Всеволода Ионовича Друкера, когда он вторично вернулся домой с Дальнего Востока. Всеволод решил свою трудовую деятельность начать в Батумском порту.
    Капитаном Батумского морского порта в это время был Халил Байрамовмч Пшанава. Побеседовав с Севой и убедившись в его хорошей подготовке, капитан порта сообщил ему, что в штате есть только одна вакантная должность – это сменный капитан порта. В его обязанность входила ответственность за соблюдение судами требований безопасности мореплавания в порту во время его дежурства. Это означает проверку судов, находящихся в порту, их оборудования и аварийно-спасательного снабжения, пожаробезопасности и знания экипажами обязанностей по тревогам, их умения бороться с пожарами и водой. Проверка мостика и штурманского состава заключалась в проверке соответствия корректуры карт и пособий, правильности безопасной прокладки курсов и определения места судна на переходе. Всё больше внимания в последние годы стали уделять исполнению судами требований Правил предупреждения загрязнения моря, разливов нефти и нефтепродуктов за борт. Выполнение всех этих требований обязывало самого инспектора постоянно работать над собой, поддерживать свои  знания на должном уровне. И как выяснилось, у Севы была отличная дальневосточная капитанская подготовка.
    Жизнь продолжалась, работа шла своим чередом, появились новые знакомства, девушки. Так, Сева познакомился с Леной Гуткиной. Они стали встречаться. Лена была химиком и работала научным работником в филиале московского Научно-исследовательского института. Спустя какое-то время их встречи приняли довольно определённый характер, который привёл молодых людей в загс. Одним из свидетелей со стороны жениха был наш друг Кемал Джинчарадзе, а со стороны Лены свидетельницей была её подруга Света Когуашвили.    Свадьбу сыграли в зале ресторана «Аджария» на третьем этаже. Так уж получилось, что назначенный нами тамада Зия Хайдаров, из-засердечного приступа этого выполнить не сумел, и мне пришлось эту миссию принять на себя. Начались  провозглашения тостов, где не должны быть упущены главные традиционные моменты и их очерёдность. Ритуальные тосты должны быть интересными, чтобы в них присутствовали в равной степени и пафос торжества, и юмор, и местный колорит. Не знаю, в какой степени мне в тот раз удалось руководить застольем, но всё, как мне казалось, проходило нормально и современно. Когда же, к удовольствию молодёжи, я сделал перерыв в застолье и всех пригласил к танцам, то тут и произошло, то, чего на еврейских свадьбах обычно не бывает. У нас отдыхал мой дядя Серёжа из Москвы и на свадьбу он пришёл с дочерью своей Московской приятельницы, которая отдыхала вместе с ним. Эту девушку пригласил на танец один из сотрудников, работавших с Леной. Я зорко наблюдал за порядком в зале и поведением танцующих пар, и мне не понравилось, как этой девице на одно место опустилась рука молодого человека. Я незаметно убрал его руку, положив её на плечо его партнёрши. Но ему моего намёка было недостаточно, и он тут же повторил свой жест. Я, конечно, понимал, что танцы проходят в ресторане, где каждый танцует, как ему это нравится и как позволяет ему партнёр. Но это была свадьба, семейное торжество. И здесь, как я считал, должны были соблюдаться правила поведения такие же, как и в семейном доме. И я дал ему по физиономии. А в это время рядом с ними танцевала новая семейная пара, и жених тут же залепил этому гостю с другой стороны. Я погнался за убегающим «Дон Жуаном». Тот успел выскочить из ресторана. В общем, был маленький скандальчик. Мне сказали, что на свадьбе это положено, но только на гурийской свадьбе. Но мы то не вспыльчивые гурийцы, а евреи! Но, как выяснилось, по ментальности мы оказались всё-таки больше грузины. Жаль только, что после этого тарарама у моего брата приболело сердце, а ещё очень перенервничала наша с Севой бабушка Феня.
   Первого сентября 1978 года Лена родила Севе сына Лёвушку. Это увеличение семейства принесло нам  всем близким и родным радость. Ребёнку уделялось много внимания как родителями, так и бабушками. Ребёнок был ухожен, с ним много гуляли, играли, воспитывали. Дедушка Миша приучал ребёнка с раннего детства к труду и первое, что он сделал – это дал ему в руки молоток. 
     А в это время Сева всё больше и больше ощущал необходимость и желание вернуться на мостик, к своей капитанской работе. Получив на службе необходимые рекомендации по оформлению документов для визирования, он продолжал трудиться в своей капитанерии порта. Для работы капитаном было необходимо иметь высшее морское образование, и Сева поступил  на заочный факультет Новороссийского высшего мореходного училища. Когда все проверки документов компетентными органами закончились и в отделе кадров подтвердили открытие допуска для работы на судах загранплавания, Сева поблагодарил своё руководство и своего непосредственного начальника - капитана порта за хорошее отношение, и он был переведён на работу в пароходство.
      Сначала его направили капитаном на каботажный танкер «Надежда Курченко». Судно работало на северо-западе Чёрного моря. В первый рейс с Севой как капитаном вышел Главный штурман Службы безопасности мореплавания Геннадий Алексеевич Шурыгин, наш преподаватель морских наук в мореходном училище. Вернувшись с судна, Геннадий Алексеевич восторгался спокойствием и выдержкой Всеволода как капитана, его умению управлять судном в сложных навигационных условиях. Геннадию Алексеевичу была понятно, что такому умению способствовала дальневосточная практика капитана. После этого судна Севе предложили направиться старшим помощником на танкер «Изяслав», уходящий в свой последний рейс на списание судна, и его, как у нас называли,  «отправляли на иголки». Многие моряки с удовольствием идут на такие суда, так как при передаче судна в иностранном порту экипажу порой оплачивают командировочные за несколько дней стоянки судна. Перед отходом судно десять дней стояло в базовом батумском порту и разоружалось. С судна были сняты и перевезены на склады пароходства многие материальные ценности, запчасти. Перед самым отходом внезапно Севу сменил другой старший помощник, Гела Шервашидзе, который, как видно, имел возможность выбирать себе суда… Это всё выглядело отвратительно, грязно. Раньше я не замечал таких случаев, хотя, возможно они и были в пароходстве. Этот старший помощник, по всей вероятности, собирался провести какие-то махинации во время передачи судна, но первым помощником капитана в рейсе был сокурсник Севы и наш общий с ним товарищ, порядочный парень Карелашвили Ким. Он понял, какое безобразие допустили по отношению к Севе кадровики и лично сам новый старпом. Ким предупредил Гелу, что он будет бдительно наблюдать за его действиями. Новый старпом понял, что Ким Ильич не шутит и при обнаружении со стороны Гелы нарушения он по приезде экипажа в Батуми передаст его властям. По приходу в один из промежуточных портов захода новый старший помощник сказался больным, был снят карантинными властями и отправлен домой.
     Через какое-то время Всеволода направили старшим помощником на танкер «Победа Октября». Капитаном на этом судне был Геннадий Гудошник,-  мягко говоря, выпивающий человек, который часто появлялся в кают-компании и на мостике в нетрезвом состоянии. С экипажем он вёл себя вызывающе. Первым помощником к нему направили бывшего начальника Навигационной камеры Валентина Зенайшвили. Валю я знал много лет, и мне трудно было представить, как Валентин, принципиальный человек, выдерживал в рейсе такое поведение этого капитана. Но как оказалось, выдержка у него не была безграничной и Валю привезли с Кубы в цинковом гробу. У капитана происходили частые инциденты с экипажем. Экипаж с приходом подал жалобу руководству и в партком о поведении капитана и его злоупотреблениях. Когда же перед заседанием руководства пароходства и парткома по этому вопросу я встретил капитана Гудошника, то он  сказал мне, чтобы я предупредил своего брата о том, чтобы тот не поддерживал возмущённый экипаж и что это в личных интересах Всеволода.
   - Это всё равно бесполезно, так как  у  меня «всё оговорено, всё схвачено». – Сказал он, и как выяснилось, он оказался прав. Когда Всеволод как старший помощник подтвердил справедливость жалоб членов экипажа на поведение капитана, то начальник пароходства задал ему вопрос о том, где же был в это время старший помощник! И на этом основании сделал вывод, что старший помощник вёл себя как посторонний на судне человек. Такое обвинение, как говорят перенос с больной головы на здоровую, не могло не сказаться на нервах и состоянии здоровья любого человека. А  как мог в рейсе повлиять новый старший помощник на поведение штатного капитана, потерявшего человеческий облик? Тем более, что этот старший помощник был сам опытным капитаном! Так с тяжёлым сердцем мой брат сошёл в отпуск и на отгул выходных дней. 
     Находясь в отгуле, Сева решил пройти курсы автовождения. Успешно сдав теоретический курс, в перерыве пообедав в доме нашего друга и коллеги Нарушвили Вовы, они вместе возвращались к месту начинающегося экзамена по практике вождения автомобиля. По дороге Сева положил таблетку валидола под язык, а когда они уже дошли до места и остановились, то  он замертво упал. Как признал патологоанатом, у Севы произошёл обширный инфаркт. Это случилось 28 августа 1982 года, за три дня  до того, как 1 сентября его сыну Лёве исполнилось  четыре года, только четыре года!
    С тех пор прошло почти 28 лет. Моя семья, как и семья моего брата, живёт в Израиле. Наши дети отслужили в Армии обороны Израиля и офицерами ушли в запас. Получив полное высшее образование, мой племянник, сын моего брата Лев Друкер, магистр экономики, в свой 31 год заведует отделом в Министерстве финансов государства Израиль и заочно учится в докторантуре при Иерусалимском университете. Его двоюродный брат, мой сын Давид, которому уже 25 лет и он капитан армии Израиля в запасе, к своему диплому бакалавра по химии он присоединил диплом о высшем образовании, диплом магистра по менеджменту и управлению бизнесом. Я рад тому, что братья не теряют отношений и поддерживают эту братскую связь, и с грустью думаю о том, как бы этому радовался мой брат Сева.

                            И з р а и л е в и ч и.
 
    После женитьбы мой дедушка Захарий некоторое время вплоть до рождения старшего сына, моего отца Израиля (Саши), жил в Минске, в доме своих родителей. Затем они с женой, моей бабушкой Сарой, переехали в дом её родителей, Решетиловку - местечко, расположенное близ украинского города Полтава. Коганы, жившие в Минске и его окрестностях, занимались лесничими делами, поэтому дедушка, переехав на новое место, по традиции стал заниматься плотницким ремеслом, к которому он был приучен с детского возраста.  Решетиловка, впоследствии ставшая городом, уже в то время была железнодорожной узловой станцией, где ежегодно устраивались ярмарки. Сюда съезжались торговцы со всего региона, здесь покупались и продавались товары, заключались коммерческие сделки.  В Решетиловке по тем временам была большая публичная библиотека, которая была основной базой для самообразования многих подрастающих там детей. 
     Когда папа подрос, его на воспитание забрали к себе Израилевичи, родители его мамы. Дедушка папы ребе Моисей Израилевич был государственным (казённым) и духовным раввином Решетиловки. Он постоянно читал религиозные фолианты, Талмуд, изучал Тору, Кабалу и выполнял разнообразные юридические записи и совершал обряды, оформляя их в специальные синагогальные книги. Ребе вёл книги учета рождения и смерти граждан еврейской национальности. На восьмой день рождения мальчиков папин дедушка проводил им обряд обрезания. Девочкам он отмечал их двенадцатилетие – батмицву, а мальчикам в честь их совершеннолетия в тринадцать лет проводил бармицву. Во время похорон его приглашали проводить обряд отпевания – читать кадиш. Он же отмечал чтением молитвы проведение хупы на свадьбах и все мероприятия, предусмотренные религиозными правилами и еврейскими традициями. А в это время его жена Тема, бабушка папы занималась домом, домашним хозяйством, растила детей, готовила еду, убирала и обстирывала. Такова была участь женщины, вышедшей замуж за раввина. В доме разговаривали на языке идиш, украинском и русском. Неудивительно, что все в доме знали древнееврейский язык - иврит, читали Тору, а  все молитвы знали наизусть. Они знали и толкования Торы. Но нельзя не удивляться тому, что дети и внуки такого набожного человека, каким был ребе Моисей Израилевич, выросли не просто нерелигиозными, а стали атеистами. 
      Обучением папы занимался младший брат его мамы, дядя Самуил. Дядя, занимаясь самообразованием, изучил программу гимназии, сдал на отлично экзамены на аттестат зрелости, и, несмотря на своё еврейство, поступил на медицинский факультет Киевского университета. Окончив университет, дядя Самуил, продолжая оставаться евреем, получил офицерское звание и в качестве врача был направлен на службу в армию, царскую армию! 
       Когда папе исполнилось четырнадцать лет, дедушка Захарий с семьёй, а с ней и мой папа, переехал в город Екатеринослав. С ними переезжает и мой папа. Здесь мой отец и начинает свою трудовую деятельность. Устроиться на работу, не имея специальности, было сложно. Он устроился учеником приказчика. Но на этой работе он долго не удержался. Кроме работы, ему надо было подавать чай и при этом выслушивать насмешки и издёвки хозяина. На это поведение реакция у папы была однозначной. Он плеснул этим чаем в лицо обнаглевшему хозяину, и после этого случая его там больше не видели.  Отец пробует себя грузчиком, работая на мельнице. Эта работа оказалась более подходящей и, главное, независимой, а на заработанные деньги он продолжает учёбу в реальном училище.
    Видно, с этих пор у отца и появилось классовое чувство к буржуазии. Как-то в разговоре, вспоминая своё детство, отец мне рассказывал, как вообще было тяжело работать на хозяина, но вот работать на буржуя-еврея,  по его словам, –  было вообще невыносимо. Я тогда это хорошо запомнил как назидание на всю жизнь, но, видимо с годами всё же позабыл, и вспомнил  об этом, лишь уже находясь здесь, в Израиле.
    Но вот началась Первая мировая война, дядя Самуил и оба его брата были отправлены на фронт. Оба брата дяди не вернулись. Они погибли на войне. Мой отец, которому тогда уже исполнилось 15 лет, вместе с двумя товарищами решил сбежать на фронт. Они сели в поезд и доехали до Москвы. Не без труда они добрались до призывного пункта, но там никто не стал и разговаривать с юными патриотами. Оказалось, что таких молодых в армию не берут. Что было им делать?  Кто-то посоветовал пойти в церковь и там попросить помощи на обратную дорогу. В церкви их встретили хорошо, покормили, но денег на обратную дорогу не дали, и тогда отец предложил своим русским друзьям отправиться в синагогу и обратиться в еврейскую общину. Там их тоже приняли радушно и тоже пожалели, а на деньги, предназначенные на благотворительность, им всё-таки купили обратные билеты и отправили домой в Екатеринослав.
    А Екатеринослав в то время уже был большим и культурным русскоговорящим городом. В нём работали театр, синематограф, учебные заведения и, конечно, для молодого человека жить в таком городе было интересно. Здесь было, где учиться, куда пойти работать и чем развлечься. Одним словом – это уже была вам не Решетиловка! 
   Вместе со своими друзьями отец общался с компанией образованных ребят и девушек, обучающихся в гимназии. У них уже начинались более определённые отношения с девушками. Правда, на всё нужны были деньги, а где их было взять? Об этом надо было подумать и думать всерьёз. Теперь он уже понимал, что если человек не ленив и трудится, то он может заработать себе на жизнь, на учёбу и на удовольствия. И при этом даже ещё помогать своим родителям. 
     Однако продолжающаяся война уже стала показывать свои совсем не парадные стороны. Поутихли победоносные реляции ультрапатриотов. Уменьшился ассортимент продуктов, и стали исчезать с прилавков магазинов и лавок товары. Продукты подорожали. На улицах стали появляться первые раненые и искалеченные войной. Вести с фронта далеко не радостные. По стране усилилось рабочее движение и, соответственно, антиправительственная пропаганда. Всё чаще и чаще в городе проводятся митинги, усиливается забастовочное движение. Из центра страны на юг приезжают пропагандисты от различных партий.  Здесь и эсеры, и меньшевики, и большевики. Появились и пропагандисты от местных националистических движений. С антисемитскими выкриками и лозунгами усиливались выступления черносотенцев. События на фронте вызвали в столице и других городах активные выступления рабочих. В феврале 1917 года самодержцу Николаю Второму от лица избранного Временного правительства было предложено отречение от престола. Царь отрёкся от престола в пользу своего брата Михаила. Но тот от принятия престола отказался, и власть перешла к Временному правительству во главе с премьером Керенским.
     Молодёжь по-разному воспринимала существующее положение. Городская молодёжь, не разбираясь глубоков различных политических направлениях, определялась, к кому присоединиться. Ребята украинского национального направления приглашали своих друзей вступить в украинскую национальную дружину. Большевики и эсеры приглашали в отряды Красной гвардии, гимназисты, главным образом, - в белую гвардию. Друзья, соблазняя друг друга условиями, которые предоставляются в каждом из этих объединений, выбирали себе не только политическое направление, молодые люди фактически выбирали себе судьбу. Судьба Саши Когана, моего отца в некоторой степени была предопределена его происхождением, фамилией, национальной принадлежностью и материальным состоянием. И здесь, при выборе жизненного пути, уже не могли играть роль только условия, предоставляемые той или другой армией. Таким образом, не случайно отец оказался в отряде красногвардейцев. Идейное понимание своего выбора пришло позже, уже после октябрьских событий, когда власть в государстве перешла к большевикам. У молодых бойцов-красногвардейцев не было сомнений, что путь, который был ими избран – это путь борьбы за правое дело. Когда начала формироваться Красная армия, папа оказался в Первой конной под командованием  Буденного. Для усиления дисциплины комиссаром в Первую конную был направлен большевик Ворошилов. Хотя в наше время эта армия считалась самой легендарной, папа говорил, что по значимости всё-таки была более известна Вторая конная под руководством   командарма Миронова, который погиб ещё во время Гражданской, или бригада под командованием  комбрига Федько, расстрелянного в 1943 году. Повод для репрессирования таких легендарных командиров был различный, но причина их преследования одна, Не последнюю роль в их устранении, думаю, сыграла зависть их конкурентов, приближённых к Сталину. Это мы стали понимать лишь тогда, когда после смерти Сталина началась реабилитация и на книжных полках  появилась «Конармия» реабилитированного писателя Исаака Бабеля и мемориальная литература других авторов. До этого все об этом молчали, молчал и мой отец.
    Дядя Самуил со своей женой тётей Диной, дочерью Мирой и сыном Моисеем жил в Одессе, в квартире по улице Чичерина (Большая Арнаутская). Перед войной дядя заведовал медицинской частью Лермонтовского санатория. Мира по окончании школы пошла по стопам отца и поступила в Одесский медицинский институт. Её брат Мося стал курсантом Одесского мореходного училища. Война внесла свои коррективы в жизнь этой скромной семьи. Мира вместе со своим медицинским институтом эвакуировалась на Урал, туда же эвакуировались и её родители. Семнадцатилетний Мося вместе со всем своим курсом был мобилизован и направлен в Крым на защиту города Керчь. Там ещё необстрелянные мальчики в борьбе с рвущимся вперёд опытным, вооружённым до зубов противником сложили свои головы.
   Закончив своё обучение в Сибири и став врачом, Мира специализировалась как врач-психиатр. Выйдя замуж за своего коллегу, она приняла фамилию мужа и стала Шафрановой. У неё родились две дочери -- Татьяна и Лена. Кандидат медицинских наук Мира Самойловна Шафранова работала заместителем главврача Новосибирской окружной психиатрической больницы. Вместе с ней в Новосибирске поселились и её родители, после войны обменяв свою Одесскую квартиру.
      В середине шестидесятых годов у Миры Самойловны обострились отношения с руководством Новосибирской областной больницы, и семья Израилевичей-Шафрановых переехала в Батуми. Предварительно мой папа договорился с Министром здравоохранения Аджарии о приёме тёти Миры на работу заведующей женским отделением Батумской психиатрической больницы. На новой работе уже не было тех масштабов деятельности, которые имелись на предыдущей. Однако климатические условия для детей и родителей и прежде всего обстановка на работе были для Миры Самойловны вполне благоприятными. Позднее больница была переведена в новое здание с нормальными условиями содержания больных и условиями работы медицинского персонала. Мира как специалист была экспертом и консультантом по психиатрии в различных государственных органах, пользовалась уважением у больных и руководства. Что же касается дяди, то он в своём престарелом возрасте ещё пытался к своим знаниям многих языков прибавить знание ещё одного - грузинского. Очень жаль, что обширные знания этого академически образованного человека, не стали в полной мере достоянием общества и окружавших его людей..
 
                                      Ф у к с ы

         В отличие от дедушкиных родственников Кальмановичей, переехавших в Батуми из Феодосии, семья бабушки Фени Фукс, прибыла в Грузию из Польского города Лодзь. Это была достаточно религиозная, но не ултьтраортодоксальная семья. Сначала они поселились в городе Поти, где и  родилась моя бабушка. Там же, в Поти, бабушка училась в начальной школе. Она рассказывала нам о своём детстве, об учёбе в школе, где дети участвовали в самодеятельных постановках. Это было так странно слышать. Когда я увидел Поти спустя много лет,  уже будучи взрослым человеком, город мне показался очень маленьким и неинтересным. Трудно себе было представить, что в этом городе в конце 19-го и в начале 20-го века, уже был порт, куда приходили пароходы, выполняющие дальние рейсы, была культурная жизнь. Когда мэр города был знаменитый писатель Нико Николадзе, в нём было построено много общественных зданий, построен театр, в котором располагался и Колхидский краеведческий музей. Известно, что Фазис – это старинное название древнего города, предшественника Поти, имеющего древнюю историю. Но в начале 20-го века вновь прибывшим людям было трудно в это поверить. Непросто было здесь приезжим жить и найти работу.  Убедившись в этом, многодетная семья Фукс перебралась в Батуми, где рабочему человеку было проще устроиться, найти работу и иметь лучшие жизненные условия. По этой же причине часть семьи со временем перебралась в Тбилиси. 
     Социальные условия, бедность, несправедливости в дореволюционной России - привели детей этой большой многодетной семьи, бабушкиных братьев и сестёр в ряды партии, провозгласившей лозунги борьбы за права трудящихся. Все дети получили рабочие профессии. Старшие братья Иосиф и Моисей были призваны в действующую армию и отправлены на германский фронт Первой мировой, где оказались в немецком плену. Находясь в лагере военнопленных, Моисей под воздействием сионистских агитаторов решил поселиться в Палестине. Таким образом он оказался на Земле обетованной и поселился в городе Яффа, который со временем стал пригородом города Тель-Авив. Здесь Моисей начал работать по своей  специальности как столяр-краснодеревщик. Он обосновался, открыл свою мастерскую, создал семью, и у него родились двое сыновей. А Иосиф вернулся домой в Батуми. Находясь на фронте, Иосиф проникся  идеологией всеобщего равенства и братства, которая пришла в российскую армию под воздействием социалистов. В 1924 году,  по ленинскому призыву, он вступает в партию большевиков. 
    Итак, дети этой большой семьи расселились по всей Грузии. Моя бабушка Феня, её сестра Ева и брат Иосиф обосновались с семьями в Батуми. А брат Ханина стал жить и работать в Сухуми. Брат Давид и сёстры Циля, Зина, Рива и Рахиль со своими семьями обосновались в Тбилиси.
    О своих палестинских родственниках я узнал лишь тогда, когда 17 июня 1956 года в Советский Союз приехала команда сборной Израиля по футболу. Тогда за сборную Израиля играли два сына нашего дяди Моисея – Эли и Иоханан. Тогда израильская команда проиграла с разгромным счётом, 0:5 , а игра в Тель-Авиве со сборной СССР закончилась для израильской команды более успешно, хотя они её тоже проиграли со счётом 1:2. Как я выяснил уже после своего приезда в Израиль, имена маминых  двоюродных братьев здесь, у них на родине, были очень популярны. Особенно популярным как футболист и тренер был Эли Фукс (познакомиться с ними здесь, в Израиле, к сожалению, нам так и не удалось).
    Среди большого семейства Фуксов мне вспоминаются члены семейства, которые к нам были ближе всего. Так уж в жизни получилось, что ближе всех к нам оказались семьи бабушкиного брата дяди Давида и другого её брата Дяди Иосифа, а также её сестры тёти Зины.
      Дядя Давид со своей супругой Рахилью, и со своей дочерью Ривой, насколько я помню, проживали в Тбилиси на Варцихской улице. Вход в квартиру был со двора, и к ней вела лестница в один пролёт. Квартира была небольшая, чисто убранная и в ней имелись лишь вещи, которые в ту пору считались предметами первой необходимости. Мне вспоминается, как еще будучи студенткой тётя Рива со своей подругой Софой приезжали к нам в Батуми, чтобы отдохнуть, позагорать и поплавать в море. Их так здорово тогда прихватило наше южное батумское солнце, что маме и бабушке пришлось их буквально вымачивать прохладными примочками спасительного мацони (кислое молоко). А потом я помню как Ривочка - хорошая, добрая, красивая девушка, выходила замуж за офицера-фронтовика Сашу Розенштейна, в то время еще совсем молодого человека, но уже повидавшего в жизни горе, ужасы войны, потерю близких и гибель товарищей. Женившись, он сразу же оказался в кругу близких ему людей, родителей Ривы, где обрёл семью вместо своей, погибшей в годы войны. Рождение двух мальчиков, двух сыновей, ещё больше укрепило семью молодого офицера-воина. Вместе с Ривой они прошли большой жизненный путь, вырастив двух сыновей, дав им образование и возможность обзавестись семьями. Всей своей большой семьёй, с невестками и внуками, семья Розенштейнов переехала жить на постоянное место жительства в Израиль. Там они и поселились в городе Нетания. 
     Тётя Зина была одна из младших сестёр моей бабушки Фени, возрастом она была, как старшая дочь бабушки, моя тётя Рахиль. Как и все бабушкины братья и сёстры, тётя Зина была жгучей брюнеткой. Глядя на неё, вполне можно было предположить, что она индианка или кто-то из этноса того региона. Мне очень хорошо помнится, как мы с папой, приезжая в Тбилиси, останавливались в этой всегда доброй, гостеприимной семье по улице Дзнеладзе. Дядя Моисей Шмулевич, муж тёти Зины, ветеран Второй мировой,  или как у нас это называлось, Отечественной войны, прошёл всю войну солдатом, и не просто  солдатом, а в штрафбате, рыл окопы, шёл на врага в атаку. Одним словом, на войне он выполнял всё, что положено выполнять солдату штрафбата. Это было непросто и не надо забывать, что этому солдату тогда было довольномного лет. Дядя Моисей был рабочим человеком, - кажется, шлифовальщиком. В мирное время он занимался шлифовкой различных металлоизделий, приводя их в товарный, готовый к реализации вид. Как-то в откровенном разговоре дядя Моисей рассказал, как его «достал» своими антисемитскими высказываниями и приставаниями один его сослуживец, и как на его глазах того "убрали" его друзья по штрафбату. Там, в штрафбате, перед лицом постоянной угрозы смерти, обиды личной, как  и обиды друзей, не прощали!
     Мимо дома Шмулевичей проходил трамвай, а с дороги был виден вход в одноэтажный дом. Но это была только видимость. То был верхний этаж многоэтажного дома, откуда по лестнице шёл спуск к нижним этажам. Из квартиры Шмулевичей, с их балкона открывался вид на Куру. Дом находился в некотором отдалении и достаточно высоко от реки, так что с балкона открывался прекрасный вид на большую излучину реки. Дочери тёти Зины и дяди Моисея обе вышли замуж,  и у них было по две дочки. У старшей  Миры с её мужем Лёвой Басиновым родились две прекрасные девочки Ирина и Таточка. Мне помнится, что Лёва, еще будучи молодым человеком, служил офицером связи в небольшом городке Кобулети, расположенном близ нашего города Батуми. Там мы с мамой посещали Миру и Лёву, а иногда они заезжали к нам. Младшая дочь Шмулевичей Роза вышла замуж за Эдика Амбарцумяна, и у них тоже родились две дочери, Вика и Дина. Сегодняшняя действительность, распад страны, раскидала многие семьи по миру. И семья Шмулевичей тоже не составила исключения.
 
                                         Б у н я
 
        Мы с братом Севой прекрасно понимали, что в нашей семье в начале пятидесятых годов не всё соответствовало требованиям советских властей, их понятиям о лояльности, и не вызывало, по их меркам и пониманию, к нам полного доверия.  Нам было также известно, что кроме репрессированного дедушки у нас ещё в одном из лагерей ГУЛАГа, на севере страны, в Коми АССР, в городе Инта отбывал срок как враг народа наш дядя Буня - Вениамин Коган, папин брат. 
    Дядя в первые  дни войны в Нальчике записался добровольцем в армию и вместе с десятками тысяч, как и он, молодых солдат, направляемых для формирования новых воинских подразделений, оказался в окружении. Новобранцы, ещё,даже не получившие ни военной формы, ни оружия, сначала попали в окружение, а затем в немецкий плен. « У нас нет наших пленных, у нас есть изменники Родины», говорил закон. И люди, попавшие в плен, в одночасье превращались в изменников и врагов Родины.
     В пору сталинского правления мы, дети войны, воспитывались в любви и преданности Родине и «Великому Сталину». Слыша разговоры о несправедливости режима, мы никогда не сопоставляли их с именем главного его автора и руководителя – Иосифа Виссарионовича Сталина. Я помню, как в траурные дни его смерти я плакал вместе со всеми своими соучениками. Собрав у одноклассников те незначительные копейки, которые давали нам родители на завтрак, купил красный и чёрный материал. Сорвав на бульваре еловые ветки, мы сделали траурное обрамление портрета Сталина, висевшего в классе на стене.  В разговорах старших на тему сталинского  режима в присутствии детей было наложено табу. Смерть Сталина достаточно быстро многое изменила и, прежде всего, наше понимание происходящего вокруг. Разговоры проходили, главным образом, дома в семье. Перемены особенно почувствовались только после ХХ Съезда Коммунистической партии и доклада на этом съезде первого секретаря ЦК КПСС Никиты Хрущёва,  разоблачившего культ личности Сталина и многочисленные нарушения демократических и общечеловеческих норм в стране в период тридцатилетнего правления диктатора. Фактически среди оставшихся руководителей шла борьба за лидерство, и каждый из лидеров, пытаясь обелить себя, старался очернить другого. И Никите Сергеевичу Хрущёву это удалось. 
   После его выступления люди как будто стали смелей: хотя и с опаской, всё же стали высказываться, говорить о том, что думают.  Уверенней  стали выражать свои мысли в литературных произведениях писатели и поэты.
   Особенно ярко эта тенденция проявилась в новом молодёжном журнале «Юность» под редакцией писателя Бориса Полевого, в журнале «Новое время", редактируемом Александром Твардовским и в некоторых других толстых литературных журналах. Мы стали узнавать всё новые и новые  имена авторов, которые в будущем стали общеизвестными. Но всеобщий «одобрянс» всё ещё продолжал существовать в стране. Ведь уже давно, за долгие годы, повсеместно и надолго укрепилась у людей привычка отмалчиваться, не вступать в дискуссии, не обсуждать решения вышестоящих органов и правительства. Мы всё ещё продолжали жить в условиях общего лицемерия. Скажу только, что в наших юных головах, с одной стороны, оставалась вера в коммунистические идеалы, а с другой - неверие в государственную идеологию, в руководителей, проповедующих, но не исповедующих эту же самую идеологию. Общество  фактически жило в условиях государственного капитализма и тоталитарного режима. Норм партийной жизни, проповедуемых официальными властями, придерживались главным образом рядовые члены партии, а сама партийная номенклатура пользовалась привилегиями, которые специально были для неё созданы партократией для укрепления вертикали управления и удержания власти над массами. И, конечно же, партократии это удавалось. В её власти были суды, милиция, армия и их главная опора - органы государственной безопасности.
   Наконец и мы получили радостное известие из Инты от дяди Буни, в котором он рассказывал о том, что  освобожден и находится на поселении. Заканчивалась долгая история всех мытарств и страданий, которые пришлись на его долю. 
    А начались эти мытарства сразу же после отправления из Нальчика железнодорожных составов с новобранцами для формирования новых боевых частей Красной Армии. По дороге эти составы были атакованы вражеской авиацией. Представьте себе эти разгромленные железнодорожные составы с новобранцами посреди степных просторов, множество погибающих людей, мечущихся в поисках укрытия от бомбёжки немецкими самолётами, расстреливающими их из пулемётов на бреющем полёте. Людям под градом пуль негде было укрыться. Так  сотни тысяч людей и вместе с ними мой дядя были брошены в котёл окружения бездарными руководителями. Это была страшная картина скопления людской массы людей, которая металась, по голому полю, ища выход из окружения, в безнадёжных поисках и попытках спасения. Стали распространяться слухи о том что, немецкие солдаты, взявшие в окружение ещё невооружённых людей, сгоняют их в группы и под конвоем куда-то их гонят.      Немцы сделали несколько объявлений, в которых было главным, что за выдачу  немецким военным властям командиров Красной армии, коммунистов и евреев будут выдаваться по 400 граммов хлеба. Это объявление внесло сумятицу в толпу растерянных, обезумевших от голода, страха и неизвестности людей. К сожалению, среди отчаявшихся и потерявших человеческий облик граждан немцы нашли тех, которые сдавали оккупантам своих вчерашних товарищей. То и дело можно было услышать: - Ты что, Николай, ошалел, что ли, ведь мы с тобой вместе в одной комсомольской организации были! – и в ответ: - Заткнись! Вы, коммунисты, нам всю жизнь в печёнках сидите. Или: - Видишь того, да, да его, так он еврей, я точно знаю. Надо доложить.
    Рядом с Буней, ещё с призывного пункта в Нальчике, находился Сергей Козьмин. За эти дни окружения они особенно сблизились и держались вместе. Сергей шёпотом обратился к Буне: - Борь, а Борь, вот этот тип, - и он указал глазами на здоровенного хлопца – Так он сказал, что запомнил твою фамилию и собирается тебя сдать. Надо срочно отсюда уходить туда, где тебя не смогут узнать. И они попытались уйти. Когда же они увидели, что этот тип продолжает следить за ними, и незаметно преследовать, то приостановились, будто только немного поменяли своё место. Теперь уже шла взаимная слежка. И как только стемнело, они попытались по одному продвинуться в сторону от группы, но этот тип последовал за ними. Решение пришло сразу. Молча, не договариваясь, они спрятались, а как только преследователь поравнялся с ними, Сергей тяжелым камнем по голове свалил преследователя с ног. С этого дня дядя Буня стал Борисом Ковганко – украинцем. А дружба Сергея и Бориса связала их на всю оставшуюся жизнь.
     Из окружения они выбраться так и не смогли. Из невооружённых военнопленных, попавших в кольцо, немцы организовали строительные бригады. Эти бригады работали на Кировоградщине, где располагался их лагерь, и где немцы строили аэродром. Бывало, что оккупантами проводились какие-то экзекуции, но дядя больше всего боялся, что они устроят «шванцпарад», проверку голых мужчин и по наличию обрезания определят его еврейскую национальную принадлежность. Но бог его миловал, и его еврейство не было разоблачено. Были случаи, когда таким образом выявляли еврея, но случалось и такое, когда жители Кавказа мусульманского происхождения, выдавали еврея за своего, особенно это легко получалось, если он знал их язык. Этим они спасали человека от смерти. 
       С детства зная язык идиш, Борис многое понимал из того, о чем говорят немцы. Начальником лагеря был пожилой человек не кадровый военный, а педагог по образованию. Он-то и заметил, что Борис лучше других общается с конвойными и помогает другим пленным, своим товарищам по лагерю, когда им нужно что-то понять или объяснить. Начальник лагеря назначил его переводчиком. Это давало Борису определённые привилегии. Но однажды, после какого-то очередного перевода, начальник лагеря задержал его и говорит: 
    - Борис, ты лучше переводи своим русским с немецкого, а не наоборот. 
    - Твой немецкий напоминает еврейское произношение. - Вот тогда Борис и понял, что и этот пожилой немец мог его заподозрить как еврея, но передавать в руки гестапо не стал. Как видно, в гитлеровской армии не все немцы были оголтелыми нацистами. 
      В лагере работала подпольная группа. Эта группа не только распространяла информацию о положении на фронтах, она оказывала поддержку тем, кто планировался для побега в партизанские отряды, воюющие на Кировоградщине. Среди кандидатов были бывшие командиры, коммунисты и люди, попавшие под подозрение лагерного начальства. Этих людей в лагере поддерживали, их подкармливали, давая окрепнуть. Работая переводчиком, Борис имел возможность выхода с территории лагеря якобы для лечения зубов. Кабинет врача был тем явочным местом, где происходили встречи Бориса с подпольщиками, которые связывали партизан с лагерным подпольем. Руководил этим екретарь подпольного комитета партии Щербина, отец той девушки-врача, которую посещал Борис. Можно было уйти в партизанский отряд, но для этого было необходимо получить указание подпольного комитета, а Борис был нужен подпольщикам в лагере. Зарекомендовав себя как переводчик у лагерного начальства, Борис получил возможность содействовать решениям лагерного подполья. Однажды, когда один из заключённых отобрал у ослабевшего товарища по лагерю его пайку, Борис не допустил этого, не промолчал, а заставил того вернуть. Завязался спор и драка, в которой Борис, будучи достаточно крепким мужиком, сумел доходчиво объяснить беспредельщику, что не следует отбирать еду у такого же заключённого, как и он сам.
    Когда немцы отступали, был вывезен в Германию и их трудовой лагерь. Красная армия с боями продвигалась на Запад, освобождая, земли, народы, заключённых из лагерей. А в лагерях уже шли слухи о том, что многих освобождённых военнопленных отправляют не домой, а прямиком на Восток, в советские лагеря. Лагерь пленных, где находились Борис и его друг Сергей Козьмин, освободили войска союзников, американцы. Но, несмотря на пересуды военнопленных, разговоры о направлении узников немецких лагерей в советские тюрьмы, Борис со своим другом Сергеем посчитали разговоры о направлении узников немецких лагерей в советские тюрьмы враньём. Они потребовали,  у американцев, чтобы их передали советским властям. Американцы не возражали, и к радости Бориса его, как и большинство товарищей по лагерю, передали советскому командованию. Здесь, уже находясь в зоне советских войск, Борис неожиданно увидел, как рукой в его сторону показывает какой-то человек и говорит что-то военному. Борис его узнал. Это был тот самый заключённый из лагеря, которого Борис заставил вернуть чужую пайку. Военный тут же дал распоряжение рядом стоящим солдатам, и те немедленно направились в его сторону. В результате – задержание, 58-я статья и дорога этапом на восток.  10 лет лагерей без права переписки! Для нас дядя Буня числился человеком, пропавшим без вести. Такими же без вести пропавшими в то время числились многие из погибших на войне. Когда  же спустя два года до нас дошла «лагерная почта», и мы узнали, что дядя жив, то мой отец, чтобы выяснить все обстоятельства его дела,  выехал в Кировоград. Там он нашёл людей из подполья  и бывших партизан, с которыми был связан дядя и его друг и напарник по плену Сергей Козьмин, который после освобождения из плена вернулся в свой родной Нальчик.  В  Кировограде отец нашёл людей,  знавших дядю, бывших партизан и подпольщиков, нашёл и Сергея, получил у них свидетельские показания о подпольной деятельности дяди в немецком плену. Собрав необходимые материалы, в том числе и от руководителя кировоградского подполья Щербины, отец подал апелляцию на имя Генерального прокурора СССР Руденко. Но пересмотр дела положительного результата не дал. Описывать все перипетии лагерной жизни дяди я не буду, ибо нельзя просто так пересказать все ужасы бесправия и издевательств, которые перенесли люди в ГУЛАГе. Об этом очень честно и без прикрас рассказывали многие бывшие заключённые, которые на себе прочувствовали эти издевательства. Достаточно было прочесть  «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына или «Колымские рассказы» Варлама Шаламова, чтобы понять через какие издевательства прошли заключенные советских лагерей. Только одного я не могу не рассказать, это как его лагерное начальство, на фоне других  сфабрикованных дел, проходивших повсеместно, решило заработать и себе награды и продвижение по службе. 
     Там же, прямо в лагере, было организовано «дело» по «реставрации самодержавия» в СССР. Одним из организаторов этой реставрации лагерным начальством был назначен мой дядя. Этот «реставратор самодержавия» был евреем, которому во время свержения царизма было четырнадцать лет и который вместе со своим старшим братом, моим отцом, воином Красной армии, носился по полям сражений Гражданской войны. Много месяцев просидел Буня в смертной камере, но в конце концов всякому абсурду бывает предел, и дело развалилось. Я помню, как после того, как дяде  разрешили переписку, мы с папой ходили на базар, делали покупки, собирая очередную посылку в лагерь. Как правило, это были средства от цинги – такие, как чеснок, сало, тхлапи (грузинский - листы из высушенного сливового сока), табак, обязательно вязаные шерстяные носки, и ещё что-нибудь из тёплых  вещей. Эти посылки, как говорил дядя после возвращения, просто спасли ему жизнь. 
    Однажды, какрассказывал дядя, на погрузке брёвен, рядом оказалась бригада женщин. Из разговора выяснилось, что одна женщина, по имени Элла (Коммунэлла) Мартман родом из Батуми и там же, после отсидки в ГУЛАГе, живёт её мама. И эту её маму, Фаню Соломоновну, как выяснилось, мы очень хорошо знали, Она шила на дому,  зарабатывая себе на жизнь иголкой. Фаня Соломоновна была супруга видного деятеля компартии Грузии Мартмана, уничтоженного по личному указанию первого секретаря ЦК КП Грузии Лаврентия Берия. Эллу, студентку первого курса Тбилисского университета, в 1948 году осудили за участие в работе  подпольной молодёжной организации «Молодая Грузия». В неё входили дети репрессированных, которые говорили, что страна под руководством Сталина идёт по неверному пути, а Берия, уничтоживший подлинных коммунистов и цвет грузинской интеллигенции, является преступником. Суд тогда приговорил их, в сущности, ещё детей, к максимальному сроку - к  25 годам лагерей. Нам впоследствии об этом процессе рассказывал заместитель командующего Закавказским военным округом  генерал Казакевич. Он присутствовал в 1956 году в Тбилиси уже на суде бериевских приспешников - Рапава, Рухадзе, и других. Именно эти преступники в 1948 году судили и осудили группу молодых людей. Когда же в 1956 году судили их самих, то на суде эти «жрецы правосудия» заявили, что только «гуманный советский закон», в котором смертная казнь была отменена, спас этих молодых преступников от расстрела, которого они, безусловно, заслуживали.  
     В конце шестидесятых годов, во время летнего отпуска, приехав из Москвы в Одессу, дядя Буня отправился в Каролина-Бугаз. Солнце, пляж на берегу лимана создавали обстановку безмятежного отдыха. А присутствие молодой женщины только воодушевляло его на рыцарские поступки. Времяпрепровождение на солнцепёке, вечера, полные романтики и задушевного пения, сопровождающиеся застольями, с горячительными напитками и переизбытком эмоций, к сожалению,  завершились у него обширным инсультом. За этим последовали годы реабилитации. Супруга дяди Галина Ефимовна положила на его лечение много сил, проявив мужество и терпение. В начале70-х годов Галина Ефимовна вместе со своим мужем, моим дядей Вениамином (Буней) Коганом, выехали в Израиль на постоянное место жительства. Поселились они в городе Нетания, где и доживали свои оставшиеся годы.
    
                                       Валерик
 
    Среди близких нам людей мы не можем и не должны устанавливать какой-либо ранжир приближённости. Поэтому естественно, что, не придерживаясь какой-то очерёдности, я попытаюсь уделить внимание своим близким друзьям. Одним из таких  моих друзей с первого класса школы был Валерик Абаджиди; к сожалению его уже с нами нет.. 
    1-го сентября 1947 года меня вместе с братом Севой мама привела в школу. Моего брата здесь ожидала встреча с его одноклассниками. Наша русская средняя школа   № 3 имени Дзержинского была мужской, а это означало, что в ней занимались только мальчики, а обучение проводилось на русском языке, хотя контингент учеников был интернационален. Одноклассников брата я знал почти всех, так как иногда в школу приходил вместе с Севой и даже присутствовал у них на занятиях, которые проводила классный руководитель Людмила Алексеевна. Это были хорошие мальчики, которые меня, «пацана» младше их на целых два - три  года, никогда не обижали, и я не только хорошо помню их имена, но даже впоследствии сохранил со многими из них приятельские отношения. Не могу удержать себя от соблазна, чтобы не перечислить хотя бы только некоторые из этих имён: это Вилен Арутюнов, Алик Эбралидзе, Боба Левин, Миша Лория, Серёжа Есоян, Гарик Бухбиндер, Гела Цуладзе, Эдик Филиев, Борис Рубинштейн, Важа Багашвили, Вова Лысенко, Вова Миносян. 
    Когда же я вошёл в свой класс, то там уже было множество  незнакомых мне ребят. Конечно же, я не сразу смог запомнить всех своих одноклассников. Их было не менее сорока. Все мы были детьми войны, т.е. довоенных годов рождения и которые прожили все годы войны в сложных условиях тыла. Многие из детей во время войны потеряли своих отцов.. Родителям, особенно вдовам, было достаточно сложно подготовить детей к школе, прилично их одеть, обуть, купить учебники. Поэтому одежда на многих мальчиках была тщательно заштопана, подшита, постирана и поглажена.    
     Помню, как первый раз нас рассадили по партам, и учительница, чтобы познакомиться, вызывала по одному, называя каждого из нас по имени и фамилии. Своих одноклассников, как я уже говорил, к сожалению, всех не упомню, но некоторых из них я всё же сохранил в своей памяти. Классной руководительницей у нас тогда была молодая и красивая учительница Татьяна Александровна. Два года я проучился в этом классе. И со мной в жизни из этого класса остались дружеские мне имена Вани Экимяна, Валерика Новарро, Вовы Каминского, Вадика Коробкина, Темури Джахуташвили и ещё некоторых других ребят. Но через всю жизнь из этого первого своего класса мы пронесли и сохранили самую большую привязанность и искреннюю дружбу только с Валериком Абаджиди.
      Валерик в моих глазах выделялся из круга всех остальных ребят множеством достоинств, главными из которых были: его безмерная способность легкого освоения изучаемого материала, его честность и, я бы сказал, какое-то особенное рыцарское благородство взглядов и поступков. Эти качества были заметны у него с первых дней нашего знакомства и совместных занятий ещё  в начальных классах. Они ярко проявлялись у него и в последующие годы нашей дружбы и совместной учёбы в старших классах. Это совсем не означает, что другие ребята, которые тоже учились отлично, были ограничены в своём восприятии или отличались меньшим благородством. Конечно же, нет. Только Валерик был способен воспринимать новые знания намного легче, чем это получалось у других, и он всегда осваивал новый материал без какого-либо напряжения. Высокий лоб и лучистые глаза выделяли его из большинства встречающихся людей, в том числе среди нас, его друзей и характеризовали его больше любых слов. Поэтому, когда сегодня его уже с нами нет, я не могу не признать, что в своей жизни мне не приходилось встречать человека с такой "открытой" головой, какая была у моего друга. А благородство сквозило в каждом его поступке до самого последнего дня.
    Не могу не вспомнить, как мы, уже взрослея, где-то в классе восьмом, стали приучать себя к хорошей классической музыке. Однажды Валерик поставил пластинку с Первым концертом П.И. Чайковского в исполнении Льва Оборина. Прослушав концерт один раз, Валерик дал мне прослушать пластинку и во-второй, а потом мы её слушали, как и другие произведения, довольно часто. 
   - Видишь, чем больше мы слушаем хорошую музыку, тем больше её запоминаем и тем больше она нам нравится,  – сказал однажды Валерик. И я убедился, как он был прав.
    Так было с произведениями Шопена, Бетховена, Баха, Брамса, Листа и других, которые с тех пор мы стали регулярно  слушать, приобщаясь к произведениям великих композиторов в исполнении знаменитых  музыкантов и известных симфонических оркестров.
      Мы делились впечатлениями о прочитанных книгах, давая их читать друг другу. Книги вошли в нашу жизнь достаточно рано. Скорее всего, это произошло под влиянием наших родителей, которые сами были читающими людьми. 
     Валерик был одним из тех ребят, которые нравились нашим девушкам. Не могу сказать, что он сам к ним относился равнодушно, но своего отношения он никак не демонстрировал, и даже мы, его друзья, никогда не знали, как он к  той или иной девушке относится. Но как бы эти отношения ни скрывались, всё же мы, друзья, не могли не замечать взаимные симпатии Валерика и Валечки Киладзе. Эти симпатии не могли пройти мимо нашего внимания.     Валечка была той девушкой, которая нравилась всем ребятам, однако понимание того, что её симпатии принадлежали нашему другу, исключало проявление с нашей стороны любого чувства, кроме дружбы. Валя Киладзе пришла в Десятую школу одновременно с нами. Вместе с ней перешли и две девочки, её подружки-одноклассницы, Мадлена Айвазян и  Марина Миссурова, которые раньше учились в Восьмой женской школе и были переведены по месту жительства в десятую, в наш класс.  Учёбу в средней школе Валя сочетала с занятиями в музыкальном училище по классу фортепьяно. Школу Валя посещала всегда с аккуратно причёсанными светлыми волосами, заплетёнными в косу, повязанную бантом. На ней была всегда отутюженная форма с белым или чёрным передником в зависимости от сезона, которые очень шли к её белокожему лицу. Прямая спина и осанка соответствовали её лёгкой походке. Её размеренная речь и несколько певучий голос не оставляли сомнений, что Валя должна была хорошо петь. И, как выяснилось позже, Валя действительно хорошо пела, нежным, грудным голосом. Нам стало известно, что в постановке музыкальной школой спектакля «Спящая красавица» Валя играла главную роль. Только вот от Вали мы об этом никогда не слышали. Когда же распределяли роли среди нашего школьного коллектива в музыкальной постановке «Снегурочка», Вале была поручена заглавная роль. Руководила этой постановкой Ольга Владимировна Забукидзе, а аккомпанировала Коган Клара Моисеевна, моя мама. Поэтому почти все вокальные репетиции, в том числе и пение Вали, под мамин аккомпанемент, мне довелось слышать у себя дома. До сих пор в ушах звучит мелодия С.Рахманинова “Весенние воды» на слова Ф. Тютчева в её исполнении: «Уж тает снег, бегут ручьи, и вот повеяло весною, засвищут снова соловьи и лес оденется листвою».
    С окончанием школы пути моего друга Валерика с Валей, нашим общим школьным кумиром, разошлись. Валерик жил московской студенческой жизнью и учёбой в институте, а в это время, Валя, одновременно окончив с отличием музыкальное училище и среднюю школу на «золотую медаль», поступила в Тбилисскую консерваторию. От такого большого перенапряжения у Вали случился нервный срыв. Перед тем как начать учёбу в консерватории, Вале пришлось в течение целого года поправлять своё здоровье, проходить реабилитацию. Выход из кризиса дался ей непросто. Видно, с этим было связано не очень объяснимое её раннее замужество: она вышла замуж за человека, как мне казалось, имеющего с ней мало общего, который был значительно старше её по возрасту. Жаль, что не суждено было такой паре, как Валя и Валерик соединить свои судьбы, что сделало бы счастливой жизнь обоих. Не верю я в загробную жизнь, а то бы был счастлив тем, что где-то там, далеко наверху, эти души и сердца всё-таки встретились. Это было бы справедливо.
    Но вернёмся к моему другу Влерику Абаджиди. Он был всегда очень авторитетным парнем и совсем не потому, что « надувал щёки» или вёл себя как-то по-особенному. Конечно, нет. Но его рассудительность, последовательность слов и действий имели какую-то органичную связь. К Валерику уважительно относились и взрослые люди, и соученики, и ребята младшие по возрасту. Я не помню, чтобы Валерик когда-нибудь и с кем-нибудь скандалил или дрался. Однажды мы с ним проходили по улице мимо парня по имени Рено, одного из довольно задиристых и в то время известных этим ребят в городе. Тот не считал для себя зазорным  пристать к прохожему, проявить к нему грубость, при этом не чувствуя никакой ответственности за своё поведение.  В тот  день Рено попросил у меня какую-то незначительную сумму денег. Это был, скорее всего, повод придраться, и я ему отказал. Из-за этого мы с ним повздорили, и он замахнулся на меня. Валерик тут же отреагировал и спокойным голосом сказал ему: - Руку! А ну опусти руку! - И повторил: – Убери руку! – И тот, представьте себе, руку опустил,  растерянный и ошеломлённый. И тогда Валерик уже обратился ко мне:
 - Пойдём. - Мы спокойно развернулись и пошли в своём направлении. 
   После окончания школы Валерик решил поступать в Московский Энергетический институт - МЭИ. В 1958 году был очень большой конкурс, впрочем, как и во многие другие ВУЗЫ, чуть ли не во все последующие годы. Для прохождения по  конкурсу ему недоставало одного балла, и Валерий вернулся домой, чтобы вместе со своими одногодками участвовать в воинском призыве. Я помню, что Валерик уже даже постригся и ожидал своего дня призыва, когда из Московского Энергетического института  пришёл ему вызов на учёбу на вновь открытом факультете Кибернетики и электронно-вычислительной техники. На учёбу приглашались абитуриенты  не прошедшие вступительного конкурса. И как в последствии выяснилось, на новый факультет собрали очень сильных, а может быть даже самых сильных абитуриентов. Валерик выехал на учёбу в Москву сразу же после завершения чемпионата Аджарии по шахматам 1958 года, где он, выиграв чемпионат, завоевал первое место и звание Чемпиона Аджарии по шахматам. 
   Приезжая сначала на каникулы, а затем уже в отпуск  в Москву мне, конечно же, хотелось увидеть и узнать там как можно больше, посетить выставки, музеи, посмотреть спектакли, послушать концерты.  Не смотря на занятость, напряженную институтскую учёбу, Валерик старался уделить мне внимание. Он доставал мне, когда это было возможно, билеты на спектакли, концерты, рекомендовал интересные выставки. В отличие от тех кто работает на берегу и москвичей, которые в будние дни были заняты, я, находясь в отпуске, был целый день свободным и мог использовать дневное время по своему усмотрению, в том числе и на выполнение «культурной программы».
     Общежитие МЭИ находилось на Лефортовском Валу. Попадая к Валерику,   поздно вечером в Лефортово, возвращаться в  центр Москвы, где я обычно  останавливался, мне не хотелось. Приходилось в обход существующим правилам студенческих общежитий нелегально оставаться там на ночлег. Благо, что кто-то из студентов обычно отсутствовал, и была в запасе свободная койка. 
   В этот период я открыл для себя новых молодых, но уже популярных поэтов, поэтов-бардов, тех, о которых  уже стали говорить, и имена которых всё чаще и чаще стали появляться в журналах.  Объявления об их выступлениях можно было регулярно видеть на афишах различных домов культуры. Помню наше с Валериком посещение Дома культуры парка имени Дзержинского. Это был авторский вечер Евгения Евтушенко. Должен сказать, что это его выступление нас впечатлило, да разве только нас? Полюбившегося автора зал приветствовал, аплодируя стоя. Находясь под впечатлением, мы решили это событие отметить посещением ресторана или приличного кафе. Валерик порекомендовал хорошие шашлыки на Арбате в кафе «Кура». Подъезжаем на такси – закрыто на ремонт. Тогда я с огорчением говорю: - Ну, где же мы всё-таки бросим якорь? – На что Валерик говорит – В «Якоре»! - И тут же даём указание водителю: - На Горького - в ресторан «Якорь»!
     В «Якоре» оказалась очень неплохая обстановка. Не оглушал нас отсутствующий в этот день оркестр, что располагало к нормальному спокойному и приятному общению. Для начала нам подали маринованные грибочки с луком и подсолнечным маслом, горячую, обжигающую губы отварную картошку с селёдкой, и всё это удовольствие - под холодную водочку «Кристалл». А вот к шашлыкам нам подали хорошее грузинское вино. Не хочу врать, но я не припомню уже какое. Только помню, что грузинское и что оно было очень к теме. Говорили мы о Грузии, о поэзии. О том, что так уж получилось, но у большинства крупных русских поэтов Грузия всегда вызывала тёплые чувства, воодушевляла к творчеству. И посещение Грузии поэтами стало для них традицией, почти ритуалом. 
     Ещё будучи студентом, Валерик стал серьёзно встречаться с девушкой, своей сокурсницей, которую звали Таней. Их отношения, которые изредка я наблюдал, не оставляли у меня сомнения о больших взаимных чувствах, которые, как и положено закончились «Мендельсоном». 
Квартиру, которую получил мой друг, была в коммуналке, но находилась она в самом центре города на Второй Брестской, недалеко от Белорусского вокзала. Не буду утверждать, но может быть, именно эта деталь и сыграла в жизни моего друга немаловажную, но отрицательную роль. Квартира оказалась очень удобной для посещения всеми друзьями и родственниками Валерика. Одни, приезжая в Москву, слишком часто навещали своего гостеприимного родственника и друга, а другие, находясь в городе, очень удобно пользовались его гостеприимством, чтобы посидеть и отдохнуть, оставить купленные в магазинах вещи, а потом за ними зайти. Но молодая супружеская пара в свободное от работы время иногда желала остаться вдвоём наедине. Не все близкие и друзья могли оценить ситуацию, когда присутствие в доме кого бы то ни было, даже самых близких людей, могло вызывать у одного из супругов раздражение. Тем более это не могло не вызывать такого негативного отношения у молодой жены. Уж слишком часты были такие посещения друзей, даже если это  общение и проходило «от всей души и сердца». Такие встречи мужиков, по российской привычке и кавказской ментальности, не могли проходить без символического застолья и вполне реальных тостов. Мне почему-то кажется, что Валерик не мог объяснить своей любимой и любящей его женщине такой ситуации, что его встречи с друзьями и близкими не всегда совпадают с его желанием. Он знал, что положение семейного человека, так или иначе, ограничивает его возможности дружеских встреч. Теперь у него появилась ответственность за спокойствие и бесконфликтные отношения в доме. Этого мой друг из-за природной деликатности не смог объяснить ни своим близким, ни своим друзьям. Сейчас уже поздним умом я понимаю, что это необходимое понимание должно было появиться у его близких и друзей, в том числе и у меня. Но, Слава Богу, я всё-таки каким-то чувством догадывался о сложности такой ситуации и старался не пользоваться излишне гостеприимством своего друга и его жены. Я старался не быть особенно назойливым в проявлении своего вполне искреннего желания общаться с другом. Сейчас уже спустя годы анализировать причину расставания этой любящей пары, но мне кажется, что причиной развода не в последнюю очередь послужил именно этот факт, о котором Валерик никогда не высказывался и о котором я сейчас пишу.  В то время я мог об этом только лишь догадываться.
    После развода Валера ещё много лет проработал с бригадой электронщиков, которой он руководил. Бригада занималась монтажом и отладкой систем электронно-вычислительных машин «ЕС». Работа чаще всего проходила на выезде, в командировках - там, где по проекту было необходимо устанавливать эти ЭВМ. При выборе города для производства работ Валерий всегда старался получить кавказское направление. Его бригада устанавливала ЭВМ в Тбилиси, Баку, Ереване, а однажды нам всем очень повезло, и его бригада занялась установкой и отладкой ЭВМ Вычислительного центра моего Грузинского морского пароходства. Так Валера, находясь в командировке в Батуми, получил возможность остановиться у себя в родительском доме. Несмотря на очень большую его загруженность по работе, мы всё-таки находили возможность, общаться с ним «по полной программе».
         На протяжении многих лет мы с Валериком встречались как в Москве, так и у нас в городе в период наших летних отпусков. Для этого мы выбирали период бархатного сезона, проводя много времени на нашем любимом пляже. Этот пляж был расположен сразу же за входом на Бульвар по улице Шаумяна. По дороге на пляж мы должны были оставить слева спортивную площадку, корты, а справа – летний театр. Этот путь был нам привычен и знаком с раннего детства.
    Даже после нашего перехода в новую квартиру, с улицы Шаумяна на улицу Горького, мы продолжали встречаться с Валериком на том же месте – самом центральном участке шаумянского пляжа. К слову сказать, во время бархатного сезона  на этом пляже обычно собирались многие отдыхающие наши земляки-батумцы, приезжавшие из разных городов. Здесь мы встречались, общались, а порой просто могли увидеть, казалось бы, давно позабытые лица – очень интересные и достойные лица, выдающихся представителей нашего города. Мы, батумцы, всегда гордились своими земляками, которые достойно представляли наш город на поприще науки, искусства, спорта. Нисколько не сомневаюсь, что одним из таких достойных представителей батумцев был и останется навсегда в памяти друзей и жителей нашего города мой друг Валерий Евстафиевич Абаджиди.
     
                                Мой друг Кемал
 
      Надо сказать, что ещё в Советском Союзе укоренилось неверное отношение ко многим  событиям, происходившим в стране и в частности в Грузии. Сталинский режим был беспощаден к людям независимо от их национальности. Не меньше других народов от "сталинщины" пострадали и сами грузины. Если взять семьи многих моих товарищей и близких друзей, то мы увидим, как по-разному складывалась жизнь людей при советской власти даже в одной и той же семье.
    К примеру, можно взять семью моего ближайшего друга Кемала Джинчарадзе. Фамилия Джинчарадзе – это большой старинный грузинский род, проживающий на территории Западной Грузии. Эта территория сейчас и уже много лет называется Аджарией, по названию Аджаро-Ахалцихского нагорья, простирающегося в этом регионе. Надо сказать, что, несмотря на покорение этого региона Османской империей и омусульманивание проживающего здесь населения, народ  всё же сохранил свой грузинский язык, национальные обычаи и своё братское и сыновье отношение к Грузии. Что же касается религии, то сегодня каждый человек вправе исповедовать ту религию, какую он желает или не исповедовать её вообще.
     Род Джинчарадзе восходит к тем временам, когда территория, где они жили, ещё не была захвачена Османской империей и население ещё не приняло мусульманства. Семья Джинчарадзе с тех пор и до настоящего времени сохранила свою грузинскую фамилию.  Надо отдать должное, что кроме большого зла, которое принесла своей жестокостью и диктаторской недемократичностью советская власть, она имела и свои положительные стороны. Она дала возможность гражданам страны, в том числе народу Грузии и жителям Аджарской автономии, получить современное хорошее образование. За годы советской власти большая часть населения получила среднее, среднее специальное и высшее образование. Отец Кемала дядя Абдул закончил высшее учебное заведение и получил диплом инженера-технолога, обучаясь в Ереванском технологическом институте сельского хозяйства. Там же, во время учёбы, он познакомился со своёй будущей женой Елизаветой Багратовной (Изой). У них родились трое детей: старший сын Кемал, его брат Эрик (Энвер) и младшая дочь Леля (Лейла). 
      Дядя Абдул также усыновил племянника Исрафила - сына, своего  брата. Мальчик ещё в детстве потерял отца. Своего племянника дядя Абдул растил, как собственного сына. Исрафил воспитывался преданным отечеству молодым человеком. Он стал лётчиком, овладел практикой управления самолётом в различных погодно-климатических и боевых условиях. В одном из воздушных сражений Великой Отечественной войны, в неравном бою с фашистами, самолёт Исрафила был подбит, и сам он погиб. За проявленный героизм в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками Исрафил Джинчарадзе удостоился высшего звания Героя Советского Союза и был награждён медалью «Золотая Звезда». Матери Исрафила от имени Верховного Совета прислал соболезнование Председатель Верховного Совета Михаил Иванович Калинин. На Родине в Батуми ему был установлен памятник, бюст в городском Пионерском парке. 
    В довоенное время, когда двоюродный брат дяди Абдула Реджеб Джинчарадзе занимал должность министра юстиции Аджарии, его родной брат Мурад,  председатель Махинджаурского сельсовета, как и его супруга, были репрессированы, осуждёны и сосланы в лагерь, из которого они так и не вернулись.
    Без отца рос, и двоюродный брат моего друга Кемала, племянник его  матери, Амиран Оганезов. Его отец, идейный коммунист, был репрессирован вместе с женой органами ГПУ, и они вместе тоже были осуждёны и сосланы в лагеря ГУЛАГа, из которых так и не вернулись. Амиран остался с бабушкой, дедушкой и тётей Екатериной Багратовной, которая посвятила свою жизнь воспитанию мальчика, оставшегося сиротой.
   Мне вспоминаются бабушка и дедушка Кемала - семья, в которой вырос и воспитывался Амиран. Это были очень вежливые, интеллигентные люди, которые вместе с дочерью Катей сумели вырастить, воспитать и дать хорошее образование  своему осиротевшему племяннику и внуку.
    Дедушка и бабушка Кемала были из достаточно зажиточной семьи, которая до революции имела свои виноградники, винные погреба и усадьбу в Мухрани, расположенную неподалёку от города Тбилиси в районе древнего города Мцхета. Это была семья известных виноделов. Со своими винами дедушка Баграт, купец второй гильдии, участвовал в международных выставках, где вина с его виноградников неоднократно занимали призовые места. Семья дружила со своими грузинскими соседями, в том числе и с семейством князей Чавчавадзе, которая, несмотря на свой княжеский род, была очень демократична и весьма дружественна с семьёй Баграта, дедушки Кемала. Коммунисты очень ревниво относились к тому уважению и любви, с которой обращались люди к своему любимому писателю и гражданину-демократу Илье Чавчавадзе. С таким недружественным отношением большевиков по отношению к Чавчавадзе, «отцу Грузии», как его называли люди, связывают неожиданную смерть писателя…
     Террористы и бандиты в период конца девятнадцатого начала двадцатого веков распространились по дорогам Грузии. О том, как однажды бандиты покушались на жизнь дедушки Кемала, вспоминал Баграт Павлович. Как-то объезжая свои виноградники, на своём породистом скакуне он повстречался с группой вооружённых всадников. Они предложили молодому Баграту спешиться и под угрозой расправы забрали этого дорогого и любимого им коня. Вскочив в седло, главарь пришпорил коня, но тот не сдвинулся с места. Он хлестал коня ещё и ещё раз и всё безрезультатно. Тогда Баграт обратился к этому главарю банды с просьбой дать ему возможность самому, но под их охраной доставить коня по их указанию. Другого выхода у них не было, и бандиты были вынуждены согласиться. Когда Баграт Павлович спокойно вставил ногу в стремя и в мгновение ока оказался в седле – конь понёс. Выстрелы прозвучали вдогонку всаднику, не причинив ему вреда. Конь мчался с такой быстротой, что преследователи очень быстро отстали. Так, благодаря  норовистости коня, была спасена жизнь дедушки Кемала. Это было время, когда эсеры, ничем не отличаясь на Кавказе от бандитов, и люди, руководимые Сталиным, только начинали свою деятельность как экспроприаторы в пользу общественной казны революционеров-большевиков, возглавляемых Лениным. Но крушение власти в России в октябре 1917 года изменило жизни людей всех уровней. А в 1921 году к власти в Грузии пришли те люди, которые занимались экспроприацией еще в дореволюционные годы. Вот тогда Баграт Павлович вместе со своей семьёй, как и другие состоятельные люди, был вынужден оставить свои виноградники и свою усадьбу. 
     Когда я познакомился с дедушкой и бабушкой моего друга, это были уже люди преклонных лет, скромно живущие, как и многие жители-пенсионеры нашего города. Проживали они в скромной квартире по улице Джапаридзе угол Тельмана. Трудно, конечно, мне было представить этого человека гордо сидящим верхом на великолепном скакуне, и устремившем свой бег в сторону от стрелявших ему вдогонку бандитов. 
     После окончания Ереванского зооветеринарного института, и получения диплома врача-ветеринара мой друг Кемал возвратился в отчий дом в Батуми. Он начал работать ветврачом Хелвачаурского района, а затем там же был назначен главврачом. Однажды мой знакомый Рубен, зоотехник и сотрудник этого ветеринарного отделения, доверительно сказал мне, что про Кемала говорят, что он «портит место» и тут же пояснил, что это означает. А это означало, что он не берёт мзду за различные виды «услуг» при освидетельствовании скота, выделенного на мясо, не берёт денег и за другие виды «услуг», как обычно поступали многие его предшественники и коллеги по другим ветеринарным округам и регионам. Мадлена, супруга Кемала, продолжала покупать мясо в магазине или на базаре. Поэтому, когда у Кемала появилась возможность заняться наукой, он перешёл на должность старшего научного сотрудника в «Дельфинариум» Азово-Черноморского научно-исследовательского института Министерства рыбного хозяйства, и это  несмотря на потерю в  заработной плате. Зато этот переход позволил ему поступить в заочную аспирантуру Киевского института  физиологии им. А.А. Богомольца и начать работу над диссертацией.
     Я часто посещал Кемала в «Дельфинариуме», где с большим удовольствием  смотрел их аттракционы-представления. Программу выступления под музыкальный аккомпанемент в то время демонстрировали дрессировщики братья Роин (Кука) и Гоги Иосава с их подопечными дельфинами. Посещая "Дельфинариум", я получил возможность общения с дельфинами, этими обаятельными животными, кормить их рыбой, гладить их мокрые упругие тела. Кемал мне рассказывал, какое благотворное влияние оказывает такое общение на нашу нервную систему. И это было правдой. Уходя к себе на судно после посещения «Дельфинариума», я впервые получал заряд энергии и был полон душевного спокойствия и оптимизма. В период работы на каботажной линии Батуми - Одесса, возвращаясь с рейса, я почти регулярно посещал эти аттракционы и там, получив свой допинг общения с дельфинами, ощущал на себе их благотворное влияние. 
    В восьмидесятые годы, после защиты диссертации и получения учёной степени кандидата биологических наук, Кемал был назначен директором «Дельфинариума». В это время начались заграничные поездки группы специалистов-дрессировщиков, где они показывали своих дрессированных дельфинов. Это были выступления, на которых демонстрация грациозности изящных упражнений, выполнявшихся дельфинами, сочеталась с физико-психическим взаимодействием человека и животного. Такой показ можно было считать подлинным синтезом науки и искусства, их прекрасным сочетанием.
   Когда моя семья покидала Батуми, отправляясь на постоянное место жительства в Израиль, Кемал находился в такой командировке. Провожала нас Мадлена, его супруга и наша верная школьная подруга. К сожалению, у Мадлены ещё раньше начались проблемы с сердцем. Вскоре после нашего расставания, в то время, когда Мадлена находилась на отдыхе в Кобулети, с ней произошло непоправимое. Остановилось сердце нашей подруги и жены Кемала. Об этом мы узнали позже, уже находясь в Израиле. Это было больно. И самое главное, что мы не могли в это время быть рядом с моим другом, не смогли ни словом, ни делом оказать ему и их детям поддержки.
   Коллектив, которым руководил Кемал, несколько сезонов работал в Югославии, а затем они продолжили демонстрацию своих выступлений с дельфинами на Мальте.          
    Но настало время, когда вся устоявшаяся жизнь в нашей стране полетела в тартарары. Перестройка, как с горечью шутили люди, постепенно перешла в перестрелку. Большая страна распадалась на самостоятельные республики.  Была ли в этом распаде  позитивная сторона? Несомненно, была, но при непременном условии, что c  одной стороны у руководителей республик и автономий не возобладали бы личные амбиции и сепаратистские устремления, а с другой стороны не было бы попыток силой удержать целостность государства. При этом никто из руководителей и организаторов распада не хотел думать о том, что лучше для страны, для его народа. По всей территории Советского Союза пошла цепная реакция распада, которая, как мне кажется, ещё не полностью себя исчерпала и до сих пор продолжается. 
   Людям стало не до поездок на отдых в Грузию, в солнечный благодатный край. Гражданам СНГ стало не до посещения «Дельфинариума». Теперь он уже находился в совсем другой стране. Содержать животных, кормить их рыбой, ухаживать за ними, убирать их бассейны и многое другое, всё это было властям не под силу, а поэтому, как я полагаю, проблема перестала их заботить. Не последнюю роль в закрытии «Дельфинариума» сыграло отсутствие бюджета, который на его содержание раньше выделялся Всесоюзным отделением Министерства рыбного хозяйства и  океанографии ВНИРО. Постепенно приходило в упадок всё хозяйство, включая территорию, бассейны для дельфинов и морских котиков. Приходил в упадок и аквариум. Так в Батуми исчезла одна из изюминок города, его привлекательности для туризма - его дельфинариум, аквариум, прекратилась научная и творческая деятельность коллектива.
    На Мальте тоже прекратилась работа для участников-гастролёров, предоставляющих населению интересную программу. Выступление активистов от партии «зелёных» против содержания дельфинов в бассейне привело к прекращению контракта на строительство дельфинариума. Все члены группы, занимающиеся организацией строительства и подготовки дельфинариума к тренировкам и демонстрациям, оказались не у дел. И участники группы стали активно искать подработку. Найти работу по специальности было бесперспективно. Кемал, который к этому времени уже был вдовцом, решил, что возвращаться домой, без всякой надежды на получение там работы по своей специальности и на своём уровне, уже не имеет смысла. Он решил продолжить свою жизнь на Мальте, получив там вид на жительство. Более того, он собрал вокруг себя своих близких - сына Ираклия  и дочь Динару  с семьями. Конечно же, молодым здесь устроиться на работу было значительно проще. Сын его Ираклий, имея высшее образование по специальности «Организация производства пищевых продуктов», устроился шеф-поваром в ресторан. Зять Ираклий, муж Динары, был токарем-наладчиком, и на эту специальность на Мальте тоже был спрос. Сейчас он работает с современной робототехникой.
   Сначала обе молодые семьи снимали квартиры, стараясь находиться друг от друга на близком расстоянии. Постепенно, взяв банковские ссуды, они приобрели себе квартиры. Квартиры были, правда, не новые, со вторых рук, но после проведения определённого ремонта, который частично и по возможности члены семьи выполняли сами, своими руками, квартиры стали иметь опрятный вид и получили удобные для жизни условия. Постепенно семьи молодых наследников стали разрастаться. Теперь у Ираклия с супругой Ириной растут мальчик и девочка. У Динары с мужем Ираклием - тоже двое, мальчик с девочкой. Так что на Кемала теперь легла ответственная задача по уходу за детьми. И он стал главным в доме по их обучению и воспитанию. Я как человек ещё не достигший этого почётного звания «дедушка», ещё плохо себе представляю все заботы, которые, как я понимаю, Кемал с радостью и достойно выполняет. Но думаю, что его влияние на детей этим не ограничивается. А детям есть чему поучиться у дедушки. Не зря в таких случаях говорят, что самым важным воздействием являются не слова, а личный пример.
   Два раза мы с Кемалом договаривались о встрече в Батуми, но оба раза я его подводил. Правда, однажды я всё же выехал, но тогда, когда он уже покинул наш город, а второй раз – свидание не состоялось уже по причине моей болезни, мне пришлось сдать свой билет за два дня до отлёта самолёта. Очень жаль, но надежда ведь осталась! Так что мы ещё встретимся на нашей грузинской земле и в нашем любимом городе. Жизнь продолжается, господа-товарищи!
 
                                     Юра Ломтатидзе.

    С самого раннего детства, с тех пор как я помню себя и своего брата Севу,  рядом с нами был наш друг Юра. Его семья Шлифер-Ломтатидзе проживала в нашем дворе по улице Шаумяна № 8. Тётя Женя,  мама Юры, многие годы работала в военкомате. А Ирочка, её сестра, сколько я её помню, всегда работала в городской библиотеке. Я помню Юриного дедушку Шуру, ровесника нашего дедушки Миши.  Бабушки его я почти не помню. Скорее всего, её не стало, когда мы жили в квартире по улице Горького, либо это событие просто не отложилось в моей памяти. Семья проживала во флигельной постройке с окнами, выходящими во двор, к дверям вела небольшая площадка - крылечко. Перед входом в дом, оплетая навес, окружающий это самое крылечко, рос дикий виноград и глициния. Глициния перебралась к ним, от соседей. Аромат её гроздьев в сезон цветения этих нежных цветов сиреневого оттенка - один из запомнившихся мне запахов моего детства.
    . Маленькая площадка земли буквально в 3-4 квадратных метра, перед навесом, использовалась нами под грядки миниатюрного огорода. Там мы выращивали картофель, лук, а иногда даже помидоры или ещё что-нибудь. Вокруг этой площадки росли кусты голубой гортензии и розового густоцветущего олеандра, а позже туда же рядом мы пересадили пальму и сирень с балкона нашей бабушки.
    Помню, как мама рассказывала, что эту, тогда ещё совсем маленькую пальмочку, она когда-то подарила своим  родителям, и та много лет росла, находясь на балконе. Эта пальма сохранилась на многих фотографиях членов нашей семьи. А сирень уже гораздо позже бабушке подарил я. Её я получил тоже в подарок от моего школьного товарища Отари Пайчадзе, взяв у них в саду за домом маленький росток. Но с годами балкон, как и весь дом, старел, а деревья росли и требовали больше питания, больше земли. И пальму, и сирень пришлось пересадить в землю. Тётя Женя отнеслась к этому с пониманием, согласилась,  и оба красивых дерева перекочевали в землю рядом с их домом.
   Юра рос в семье, окруженный заботой и любовью мамы, тёти и дедушки. В эти тяжёлые военные и послевоенные годы было трудно всем и особенно трудно было семьям служащих. Заработные платы были низкими. И, несмотря на то, что все трое взрослых в доме работали, прожить на их зарплату было тяжело. Юра был способным мальчиком. Он рано увлекся чтением книг и рисованием. Особенно хорошо получались у него рисунки самолётов, автомашин, танков. Помнится, как ему подарили конструктор. Чего только не возможно было из него построить! Это были сложные, даже очень сложные конструкции, среди которых были и самолёт, и башенный кран, и мельница, и множество разных интересных сооружений. Порой, построив какую-либо конструкцию, её необходимо было разобрать, чтобы собрать следующую. Но другого выхода не оставалось: чтобы построить новое, необходимо было разрушить уже построенное! Ну, прямо как призыв революционной песни!
     Каждое лето мы играли вместе, причём игры были разные, в том числе и интеллектуальные, такие как шашки и шахматы. Юра и Сева учились на два класса старше меня. Но со мной они общались как с равным. И наша дружба мне была дорога ещё и тем, что  мне никогда не указывали на «своё место» - место младшего. В это время я и стал по-настоящему увлекаться чтением книг. Нам, будто невзначай, подбрасывались книги, которые взрослые считали для нас необходимыми. Именно с младших классов начинается моё информационное насыщение. Считаю, что не последнюю роль в нашем самообразовании в то время сыграли родители Юры, тётя Женя и Ирочка. 
    Семья дяди Шуры Шлифера была из числа тех, которые перебрались на юг от суровой действительности революционного переворота, произошедшего в России 25 октября (7 ноября по новому стилю) 1917 года. 
    Дядя Шура, получив музыкальное образование по классу скрипки, имел большую практику, играя в сильнейших коллективах России. Он играл одну из первых скрипок в Мариинском оперном театре в Санкт Петербурге и в Большом театре в Москве. Нельзя сказать, что благодаря работе в столь престижных театрах его семья скопила серьёзную сумму, но даже и то, что у них имелось, пришлось бросить и уехать от голода и разрухи. Впрочем, так  поступила  довольно большая часть гражданского населения центральных городов России. 
    Как рассказала мне тётя Женя, её папа родился и вырос в еврейской семье. Но музыкальное образование, возможность устройства на работу в престижный императорский театр были несовместимы с его иудейским происхождением. Кроме того, существовавшее в царской России положение не позволяло иудею вступать в брак с христианкой, тем более с девушкой дворянского происхождения. Чтобы венчаться, молодому музыканту  пришлось пройти обряд крещения. Для того чтобы жениться, необходимо было принести в жертву религию своих предков. Но он уже давно был сиротой, и крещение не могло принести ему больших душевных потрясений. Такое положение, когда люди вынуждены принимать подобные решения, в  жизни встречается. И я не думаю, что впоследствии дочери дяди Шуры Ирочка и Женечка сильно от этого переживали. Несмотря на то, что по семейной традиции у них  в углу на стене всегда висела икона, тётя Женя не единожды  говорила, а особенно часто это повторяла тётя Ирочка, когда у них что-то не клеилось: - Вот такое у нас еврейское счастье. Видимо они чувствовали какую-то раздвоенность. Но отказаться от своего христианства, так же как и от своего еврейского происхождения, они не желали. Да и к чему?  Вся страна в эти годы, возглавляемая Коммунистической партией, боролась с религией – « дурманом для народа». Люди противостояли  диктату власти, как только умели, молча, но уверенно.
    Эту тему мы с Юрой никогда не затрагивали, и не обсуждали. Я думаю, что  вопросы национальности и религии его меньше всего волновали. Юра у нас был грузином. Но он, как и все мы, был человеком русской культуры. И его происхождение, как мне казалось, его мало трогало. Грузин так грузин. А что, я сам разве думаю иначе? Родился бы я китайцем, ну так был бы китайцем! А раз уж родился я евреем – буду им до конца. Какое это имеет значение! Плохо, если кто-нибудь подчёркивает кому-то его национальное происхождение, с целью его оскорбить или принизить. Такому типу просто надо дать в морду! Я так всю жизнь и поступал, конечно, в тех случаях, когда этот кто-то был мужчиной.  Жила там у нас по соседству одна противная тётка, всё цеплялась к Юрику и к его семье. Но они её игнорировали. И, может быть, правильно делали. Что с неё возьмёшь? Ей в жизни больше нечему было радоваться и нечем больше гордиться, как своим русским происхождением.
     Становясь старше, Юра увлёкся игрой в баскетбол. В летний сезон мы вместе бегали с мячом на ближайшие баскетбольные площадки и там подолгу играли. У Юры это получалось лучше, чем у меня, впрочем, лучше, чем у многих других наших товарищей. Недаром за прыгучесть и проходы с мячом под кольцо некоторые ребята прозвали его Шерханом, по имени тигра, известного персонажа сказки «Маугли». В составе сборной училища Юра участвовал в чемпионате города, и первенстве страны среди мореходных училищ ММФ, и эта команда заняла там одно из призовых мест. Но это было уже позднее. А пока Юра заканчивает одиннадцатый класс и, как один из лучших выпускников школы, намеревается поступить в высшее учебное заведение.
    Поскольку отец Юры погиб на войне, а мама,  тётя Женя, много лет проработала в Военном комиссариате, то после окончания школы у Юры имелась  возможность получить лимит на поступление в Высшее военно-инженерное училище. Получив справку об окончании школы с золотой медалью, он выехал в Киев. Пройдя там благополучно собеседование, и фактически уже, будучи зачисленным в училище, он получил сообщение из дому о том, что в школе пересмотрели ранее принятое решение и заменили ему одну оценку с пятёрки на четвёрку, а следовательно, золотую медаль на серебряную. В этом случае стало необходимо ему сдавать один экзамен, но срок этого экзамена в училище уже прошёл. Я не думаю, что справедлива поговорка о том, что «всё, что ни делается - делается к лучшему». В данном случае всё  это было наоборот и очень несправедливо! Юре пришлось вернуться домой. Теперь вместе со своими товарищами, тоже выпускниками школы, а впоследствии уже близкими друзьями, Аликом Эбралидзе и Сергеем Есояном он решил поступать  на ускоренный трёхгодичный курс судомеханического отделения Батумского мореходного училища, где обучение проводилось на базе образования средней школы. 
    Таким образом, мой друг Юра, ранее не мечтавший о море, пароходах, и о профессии моряка,  поступил в мореходное училище, чем резко изменил свой жизненный путь. Его зачисляют в училище курсантом первого курса, и это означает,  что  он становится моряком. Потом, уже после окончания училища с отличием, Юра закончит механический факультет Одесской высшей мореходки и окончательно, уже на всю жизнь, свяжет себя с морем, с флотом, с судами. А вообще Юра по своей натуре и по своим ранним привязанностям, как мне кажется, был гуманитарий. Механиком-то он стал хорошим, но ещё лучшим он мог бы стать  журналистом, адвокатом, писателем, а стал тем, кем он стал. Вот тут ничего другого не скажешь как «пути Господни неисповедимы». Хочу надеяться, что эту гуманитарную линию Юры, возможно, начнёт и продолжит его дочь Леночка. У неё есть к этому призвание и ей надо пробовать своё перо. Его сын Шура, названный в честь дедушки-скрипача, пошёл по стопам отца. Он моряк, и уже работает старшим механиком в одной из известных зарубежных компаний. Но это уже будет другая история, хотя она, несомненно, является продолжением этого повествования. 
     Работая в море, на судах, мы с Юрой редко имели возможность встречаться на берегу, но теплота наших отношений не утратила своей силы ни от времени, ни от дистанции между  городами и странами  нашего проживания, ни от регионов плавания наших судов. После того, как мы подружились с Лорой, его женой и другом, матерью его детей, а это случилось около сорока пяти лет тому назад, ещё в ту пору, когда Лора была студенткой, а Юра  курсантом ОВИМУ, наша дружба с ним стала ещё более крепкой. Это как раз тот случай, когда появление семьи только укрепило  нашу дружбу. В те шестидесятые годы я с радостью посещал их домик на Хвойной - улочке, расположенной на первой станции Одесской черноморской дороги. Как прекрасны были эти дружеские застолья, в тогда ещё студенческой молодой семье! Как приятно было беседовать «за  жизнь», в домашней обстановке за стаканом домашнего вина из их собственного винограда, выращенного здесь же рядом во дворе, заедая жареной картошкой на сале и закусывая  помидорами, огурцами и квашеной капустой их собственного посола. Эти наши разговоры могли продолжаться бесконечно, но утром у нас у всех были дела, а для этого, нам было  необходимо с утра иметь свежую голову. Поэтому, как сладко ни проходило бы  наше тёплое застолье, мы старались помнить о делах, которые нас ожидали назавтра.
    Не могу сказать, что многое в наших встречах изменилось после их переезда в новую трёхкомнатную кооперативную квартиру. Но аромат встреч от былого застолья на улице Хвойной останется со мной уже навсегда, как память о беззаботной молодости, когда казалось, что всё ещё впереди, что нам многое по силам и мы можем ещё много чего ожидать от  предстоящей жизни.

                                  Послесловие 

     Прежде всего, мне необходимо признаться, что, описывая своих родных и близких, истории друзей своего детства, я не ставил себе целью давать оценку прожитой ими жизни. Я старался лишь разобраться в восприятии тех непростых условий, в которых мы  жили, трудились, совершали те или другие поступки.
       Конечно же, то, о чём я сейчас пытался рассказать, это лишь незначительная часть, лишь малая толика некоторых сторон жизни моих близких  и друзей. Ведь, несомненно, меня самого интересует, что в них есть такое, что определяет моё отношение к ним. И, наконец, здесь я пишу далеко не обо всех близких мне людях. Это описание лишь только тех, кто были со мной с самого начала, и с того времени, когда всё начиналось. Оно сохранилось как память о моих близких и друзьях с детского возраста по сегодняшний день и сохранится до тех пор, пока мы живы и, как говорят у нас, евреев, всем им до ста двадцати. Но те, кто от нас ушёл, а для нас это всегда бывает преждевременно, пусть о них сохранится  светлая память, а земля им будет пухом! 
        Есть одна любопытная общая деталь в жизни моих ближайших друзей, что с юных лет все мы были пионерами и комсомольцами, но все, кроме меня, они не стали членами коммунистической партии.  Мои друзья детства были, а кто из них жив, то и по сей день, остаётся, приверженцами демократического, а, скорее, социал-демократического строя, патриотами своей страны, страны, в которой родились и прожили основную часть своей жизни. Моральные принципы для моих друзей всегда были и оставались превыше всего! Среди них не было и нет таких, которые, стоя на перекрёстках, кричат о приоритете своей нации, своего государства. А кто же из нас бывших членов партии мог бы моих друзей, научить любить Родину? Только нахальство позволяло партийным аппаратчикам поучать людей, тех самых людей, которые не декларациями, а всей своей прожитой жизнью, своими поступками, утверждали нравственность своих жизненных позиций. А то, что такое их поведение очень часто сдерживало их продвижение по службе, не давало им возможности карьерного роста, то это они понимали не хуже других и в том числе тех же партийных номенклатурщиков. Но это никак не могло изменить их отношения к вступлению в партию и влиять на жизненный выбор  и  поступки. Я всегда с уважением относился к таким людям и не скрываю, что и сегодня, при всех изменившихся условиях, перед такими людьми, как и перед своими друзьями, в знак любви, уважения и признательности готов снять шляпу.                     

                     Моя Шаумяна и шаумянцы

   Уже не раз я вспоминал о своей улице Шаумяна, где родились мы и выросли со старшим братом Севой. В нашем квартале между улицами Сталина ( Марийский проспект, ул. Коминтерна) и Руставели прошла большая часть нашего детства. Наш дом на Шаумяна №8, бывшей Комаровской, где выросли  не только мы с братом, но и выросла наша мама, я уже подробно описывал. Но сейчас мне хочется рассказать о наших товарищах, живших по соседству, вспомнить о том, как проходило наше военное и послевоенное детство, ведь это время для всех нас было очень непростым. 
    Напротив наших окон, через улицу, находился флигель, в котором жили два семейства Гумроян. Главы обеих семей –  братья Гумрояны, Арам и Мурад. Оба они были сапожниками, у которых мы, все соседи ремонтировали свою обувь. А вот с их детьми мы дружили. Как-то однажды, это было уже в послевоенные годы, дядя Мурад отремонтировал обувь какому-то офицеру, кажется из службы госбезопасности. Заказчик остался, по всей видимости, не очень довольным его работой, а, скорей всего, сделал такой вид и не пожелал расплачиваться за ремонт обуви, чем, совершенно понятно, возмутил сапожника. И тут дядя Мурад ему с возмущением высказал всё, что о нём по этому поводу думает. 
    - Какой дурак дал вам эти погоны! - в сердцах произнёс он.
    - Мне эти погоны дал товарищ Сталин, и ты ответишь за свои слова! – С угрозой сказал офицер. А на следующий день ночью за дядей Мурадом пришли. Его забрали и, вскоре он был осуждён на пять лет лагерей. Дядя Мурад никогда особым здоровьем не отличался, а в тюрьме он вообще сильно заболел и был выпущен уже смертельно больным. На руках у его жены остались трое детей школьного возраста. Вот такое это было время!
      Его сын Сергей Гумроян (Чуркин), после окончания школы был призван на службу в Советскую Армию, а потом вернулся в Батуми и начал работать на судоремонтном (судостроительном) заводе. Женившись, он получил квартиру в новом построенном доме. В Батуми, как и в других городах страны, шло интенсивное строительство жилых домов, главным образом пятиэтажек, называвшихся в народе «хрущёвками», в честь руководителя страны, организовавшего это массовое строительство. Эти дома были далеки от того, чтобы их назвать шедевром архитектуры, также как нельзя было их назвать сооружениями высокого качества. Но их строительство давало возможность многим семьям вылезти из подвалов и  из своих развалюх, называвшихся жилплощадью. После окончания заочного факультета Одесского института инженеров морского флота Сергей с рабочей должности был переведён на инженерную. 
      Сергей был старше меня на три года и учился в школе двумя классами выше.  Он, как и многие наши шаумянцы занимался плаванием. Плавал Сергей вольным стилем (кролем) и достаточно успешно, но к старшим классам оставил плавание, как и большинство из нас, и не продолжил свои тренировки, скорее всего, из-за нехватки времени на школьные занятия. 
       В штормовую погоду мы все любили покачаться на волнах. Самым трудным было войти в бушующее море и выйти из воды. Но это мы умели делать. При входе в воду бушующего моря необходимо подойти как можно ближе к надвигающейся волне и прыгнуть под самый её корень. Тогда, вынырнув уже за волной, ты должен быстро плыть на следующую надвигающуюся волну. Если ты этого сделать не успеешь, то есть много шансов, что это волна с силой тебя опрокинет и ударит о камни, и ещё будет удачно, если она выбросит тебя на берег. Но может произойти и такой вариант, что она тебя опять потащит под себя, закрутит и вновь с силой бросит о перекатывающиеся по дну булыжники. Это может быть очень опасно. Но раз на раз не приходится.  И вот однажды, качаясь на волнах, уже долго находясь в море за пределами прибоя, и собираясь уже выходить, мы с Сергеем почувствовали, что находимся далеко от того места, где мы заходили, и нас очень прилично снесло в сторону порта. Течение продолжало сносить дальше и дальше, не давая приблизиться к берегу.  Помню, как я растерялся и даже немного испугался. Только присутствие Сергея, его моральная поддержка дали мне возможность успокоиться, собраться и спокойно плыть в сторону берега. Наконец, вытянувшись на попутной волне, мы ею были выброшены к берегу.  Уставшие и ослабевшие, мы с трудом выбрались из бушующего моря.
     Младший брат Сергея Ваник окончил морское профтехучилище и тоже как многие ребята из нашего квартала, стал моряком. Но визу для работы на судах дальнего плавания ему так и не открыли. Скорее всего, с ним так поступили из-за не снятой с его отца Мурада судимости по политической статье. Уже давно не было Сталина, и давно осудили культ личности, а последствия его деятельности в обществе и государстве оказались очень живучими.
     Лёва Гумроян (Левша), двоюродный брат Сергея, учился классом  старше меня. Это был парень с определённым шармом. Его знали и любили многие  городские ребята. С уважением к нему относились и наши шаумянцы. Одно время Лёва с моим братом Севой решили заняться спортивной гимнастикой. Их одноклассники, Сергей Ляпин, Элгуджа Цхомелидзе, Вова Смелянский - уже давно занимались этим видом спорта, имели второй спортивный разряд, и некоторые из них работали по первому. Лёва же с Севой как начинающие, занимались только по третьему разряду. Однажды во время тренировки при соскоке с колец Сева оступился. Как позднее выяснилось, у него оказался перелом. Лёва буквально на себе притащил Севу через пол города из спортивной школы домой. С тех пор гимнастикой Сева больше не занимался, да и Лёва тоже прекратил свои тренировки. В летнее время мы, как обычно, все располагались на пляже возле спасательного поста; в штормовые дни мы помогали спасателям вытаскивать из воды тонущих отдыхающих на пляже, подавая им спасательный круг или просто слегка поддерживая их руками на плаву.   После окончания восьмого класса на время летних каникул Лёва был официально   оформлен спасателем, а мы вместе с ним дежурили на его посту. В хорошую погоду ему иногда давали в распоряжение спасательную шлюпку, и мы, его друзья, пользовались такой возможностью, чтобы покататься вместе с ним и поработать вёслами. 
      После школы Левша поступил в мореходное училище на механическое отделение. Когда наступило время практики, ему так и не открыли визу для загранплавания. Пришлось проходить практику на каботажных судах. А какая была для этого причина? А причина всё та же. Его дядя Мурад когда-то был осуждён по политической статье, и после так и не был реабилитирован. Поэтому, когда Лёва после окончания училища по направлению был распределён в Черноморское пароходство, то, помотавшись по Одессе, он вынужден был вернуться в наш родной город Батуми. Там он устроился механиком на рыболовецкий сейнер и так всю жизнь на этих судах и проработал.
      Во время нахождения в Одессе однажды к вечеру, мы с Лёвой возвращались из города в общежитие пароходства, которое в то время находилось внизу на улице Суворова, расположенной вдоль забора, ограждающего порт от города. На углу улиц Ласточкина и Карла Маркса был небольшой дежурный продуктовый магазин. Взяв буханку хлеба и протянув руку к продавщице за селёдкой, аккуратно обёрнутой серой бумагой, я остановил свой взгляд на двух стоящих рядом мужчинах. Они тоже узнали меня. Тут же последовала обращённая ко мне реплика:  - А, вот мы и встретились! – В моей памяти возникло воспоминание, как год назад, собираясь потанцевать, я со своими приятелями, штурманами Володей Болотовым и Витей Шапочкиным, проходили по Карла Маркса угол Дерибасовской рядом с кафе «Алые паруса». Володю остановил какой-то тип, а мы с Виктором потихоньку проследовали дальше и остановились на углу улицы Ласточкина возле почтового отделения. Когда-то Володю ограбили возле Парка Шевченко, и ему долго и дорого  пришлось платить за возвращение документов и, прежде всего паспорта моряка. Так вот этот бандит и был одним из тех, кто  участвовал в грабеже и возвращении документов, конечно же, за определённую сумму. Чувствуя, что Володя задерживается с этим подозрительным человеком, я подошёл к ним, обращаясь к Володе:
-	Ну, что, ты скоро?
-	А это что ещё за фраер? – На мой вопрос вопросом ответил этот тип.
Ни его физиономия, ни его тон мне не понравились, и я надвинул его кепку ему же на нос. Он выхватил и направил на меня здоровый финский нож. У меня тоже в кармане был нож, который я ещё на практике купил когда-то в Сирии. Я тут же его вытащил, при открытии его лезвие тут же, издав щелчок, застопорилось. Он отступил, выходя на проезжую часть улицы. Я последовал за ним. Оба мы передвигались вдоль улицы с открытыми лезвиями, когда мой противник развернулся и стал уходить по Дерибасовской в сторону улицы Ленина. 
- Полундра! - услышал я голос проходящих рядом моряков, видимо, знавших меня по отделу кадров. Я успел бросить нож в карман, когда ко мне подошёл какой-то мужчина. 
 - Молодой человек! Это у вас нож!?
 - Вы ошиблись – говорю. – Вы действительно видели нож в руках вот этого человека – и показываю в сторону удаляющегося от нас бандита. Человек последовал за ним. Но как рассказал нам позже третий участник этого инцидента Витя Шапочкин, этот мужчина действительно проследовал за бандитом, но его не тронул. Возможно, это был их человек. Зато Витя, идя этому бандиту навстречу и поравнявшись с ним, дал ему ногой в промежность, да так, что тот весь съёжился, издав ужасный вой.
   И теперь, спустя год, этим людям представился случай рассчитаться со мной. Я отошёл в сторону и едва слышно успел произнести: 
  - Лева,  ари эстех. (подойди сюда - арм. яз.) –  Лёва всё понял и проследовал за нами в сторону дверей магазина.
   Мы вышли и остановились. На улице  Ласточкина почему-то не горел ни один фонарь, и на улице никого.
 - Ну что мы с ним будем делать – произнёс один из них другому, как будто речь шла о ком-то постороннем, которого здесь нет. В этот самый момент рука Лёвы с открытым  лезвием большого перочинного ножа с деревянной ручкой оказалась у горла второго бандита.
  - Ну что, может, отвалите или…. – Они поняли, что за этим может последовать. Тут же развернулись и, сопровождая свои действия матом, быстрой походкой ретировались в сторону Пале Рояля садика рядом с оперным театром…
     Или ещё такой случай в той же Одессе, когда, находясь на биче (были безработными), мы группой ребят вышли на вечерний променад. Вместе с Лёвой со мной были Зури Гогитидзе и Гурами Макацария. Прохаживаясь по Дерибасовской в районе «Пассажа», я обратил внимание, что на меня или на нас засмотрелся какой-то молодой человек в компании одесских ребят. Мне показалось неудобным, что я не поздоровался с, возможно, знакомым человеком.
 - Извините, - вежливо говорю я, – Может быть, я вас не узнал, вы что, меня знаете?
 - А ты мне и на хер не нужен – отвечает он. - У меня руки были в карманах  расстегнутого укороченного, недавно купленного немецкого пальто, И вот так, не вынимая рук из карманов, я засадил ему под дыхало. Он скорчился, а потом как заорёт на всю улицу:
  - Меня! На Дерибасовской и кто - эти нацмены! - Тут подходит к ним Лёва и спокойно обращается к нему и его ребятам:
 - Мальчики, не будем же устраивать базар здесь, на Дерибасовской, давай пройдем напротив через улицу в горсад. 
   Мы переходим через улицу, а толпа с рёвом следует за нами. Уже находясь на тротуаре, вдруг слышу знакомый голос и обращение:
  - Здравствуй, Сакартвело! - Это так меня называли одесские ребята, которых в Одессе знали как Володя Тридцать третий (или Володя резаный) и его друг Жора Банан. Это был Жора. Я как-то уже рассказывал, как случайно, на одной хате, познакомился с этой компанией и с ними подружился. В знак своего уважения ко мне эти ребята всегда проявляли своё настоящее одесское гостеприимство и старались пригласить меня в близлежащее заведение и угостить.
  - Что, дорогой, эти жлобы от тебя чего-то хотят? –  Спросил он, да так громко, что эти ребята, идущие за нами, не могли не услышать.
  - Да нет, Жора, тут произошло маленькое недоразумение - Но уже всё в порядке, – Заверещали эти смельчаки.
 - А то вы у меня смотрите.  И чтоб было тихо. – Я поблагодарил Жору за его вмешательство и, надо прямо сказать, помощь. Мы ещё перебросились ничего не значащими фразами вежливости. Жора куда-то спешил, да и нам уже была пора возвращаться в общежитие.
      Но вернёмся в Батуми на улицу Шаумяна. Домовладельцами, всех флигельных построек двора дома напротив было семейство Кемаклидзе, которое жило рядом в бельэтажном доме. Во флигеле этого же двора жила семья Шумилиных. Отец этого семейства работал штукатуром, а вся их семья увлекалась рыбной ловлей и охотой. Шурик, его младший сын, ещё учась  в школе, хорошо играл в баскетбол, а затем это увлечение он продолжил в Мореходном училище. Его старший брат Лёня с детства увлекался охотой и пулевой стрельбой и был в этом виде мастером спорта. Он так и остался по жизни профессиональным охотником. 
       Здесь же рядом жила семья дяди Мосэ Гумберидзе с тремя сыновьями Нодари, Анзори и Гурами.
       В подвальном помещении под домом проживала семья дяди Иосифа Алхазова. По национальности, как у нас это называлось, они были «айсорами», а как это определялось официально, мы не знали. Но его сын Альберт, как я помню, в детстве пояснял, что они принадлежат к народу, когда-то населявшему древнюю Ассирию - ассирийцам. Внешность дяди Иосифа была, как у библейского, персонажа. На его лице выделялись большие, торчащие густыми кустами мохнатые седые брови и под стать этим бровям он носил большие свисавшие книзу седые усы. Просто сказочный персонаж. Дядя Иосиф был портовым грузчиком, одним из тех, кто долгие годы проработал в батумском порту и перегружал импортные товары, прибывающие в порт, и там же отгружал грузы на экспорт на стоящие в порту пароходы. У него было двое сыновей и две дочери. Старший сын Лазик с раннего детства увлекался греблей, а младший Альберт – плаванием. 
       В период штормовых погод море выбрасывало на берег палки, ветки, а порой большие брёвна, и дядя Иосиф с сыновьями собирал всё это, сносил домой мешками и рубил их на куски, раскладывая во дворе возле своего дома, сушил, а затем складывал рядами для топки печки в зимнее время. 
       Ещё до армии Лазик начал работать учеником у столяра, а Альберт после восьмого класса пытался поступить в Батумское мореходное училище, но после того, как он убедился, что айсоров в мореходку не принимают, поступил в Тбилисский физкультурный техникум. Оба брата были очень разные, как внешне, так и характером. Лазик спокойный, очень доброжелательный и улыбчивый. Получив звание мастера спорта, он много лет входил в состав сборной Грузии по гребле. Женился Лазик довольно рано. Он создал хорошую семью, взяв в жёны прекрасную женщину Марию, с которой они родили двоих детей, мальчика и девочку. 
    Сложнее был характеру Альберта. Он трудней сходился с людьми и, видимо, поэтому у него сложней складывалась жизнь. Служил он в Севастополе, в военно-морском флоте, радистом на подводной лодке.  Однажды, во время учений, он по тревоге должен был покинуть свою подлодку, находившуюся на глубине, через торпедный аппарат. Для выхода из лодки и всплытия на поверхность ему необходимо было затратить определённое время. По всей вероятности, невыполнение этого важного требования и сыграло в его жизни свою роковую роль, хотя и не сразу, а уже впоследствии. 
     Демобилизовавшись, Альберт не уделил своевременно должного внимания своему здоровью и не обратился к врачам по поводу появившейся болезни и поражения нервной периферической системы, которая впоследствии сказалась, прежде всего, на состоянии ног. Юношеское пристрастие и любовь к морю привели Альберта на траулеры Потийского управления  промыслового флота Минрыбхоза. Используя профессию радиооператора, приобретенную на военной службе, он начал свою трудовую деятельность.
    С открытием в Батуми Грузинского морского пароходства, как и многие наши моряки, Альберт перешёл работать на танкера. Однажды мне довелось встретиться по работе с Альбертом на одном из судов. Это был танкер «Цезарь Кунников».  Как радиоспециалист он был очень добросовестным работником, обеспечивая судну регулярную и стабильную связь с пароходством из самых отдалённых точек мирового океана. Ему был признателен весь экипаж, так как Альберт в порядке очерёдности предоставлял морякам телефонные переговоры с семьями. Эта услуга приносила членам экипажа и их семьям очень необходимое в море моральное удовлетворение. В то время у нас на судах ещё не было спутниковой телефонной установки с её дорогостоящими услугами. Через какие только промежуточные радиостанции Альберт не добивался телефонной связи! То через Москву, то через Киев, то через другие радиостанции, но связь всегда была обеспечена, и только время суток и радиопроходимость определяли возможность и качество радиотелефонной связи. Альберт порой сутками не выходил из радиорубки, дежурил и добивался этой связи. И тогда по внутреннему судовому радио объявлялось о «начале полётов». Моряки, заблаговременно записавшиеся, приглашались в радиорубку для переговоров с семьями. 
      В это время  здоровье Альберта уже  всё больше и больше напоминало о себе. Одновременно с ухудшением состояния, ног он всё чаще и чаще пытался отвлечь себя от этого недуга с помощью алкоголя. Но ,кроме ухудшения физического и морального состояния, это пристрастие ни к чему хорошему его привести не могло. Появились проблемы на работе, проблемы в семье,  Альберт был вынужден уйти из пароходства, и был отправлен на пенсию. К  сожалению, для жизни на берегу, Альберт  приспособлен не был. И его новое положение пенсионера только укоротило ему остаток жизни.
       Слева от двора дома Кемаклидзе был двор Управления лесного хозяйства. Там жило семейство Эсебуа с сыновьями Ромой и Гоги. Рома был футболистом и играл в команде за батумское «Динамо», а с началом перестройки перебрался с семьёй в Одессу, где играл там за одну из команд. Когда я случайно встретился с Ромой в Одессе, то он к этому времени уже стал предпринимателем, открыв своё дело в Ильичёвске. 
     Рядом с квартирой Эсебуа находилась квартира семейства дяди Дмитрия Вариадиса и его жены тёти Тамары с сыновьями Петей, Жорой и Лёнчиком. Петя после окончания Ленинградского строительного техникума работал в батумских строительных организациях. Жора, как это можно было предположить, стал предпринимателем, что, несомненно, помогло ему защитить диссертацию на ученую степень кандидата технических наук. Первый его брак, как говорится, был студенческий. Со своей тогда ещё невестой  Риммой Шестопёровой Жора начал встречаться ещё в школе. Они поженились сразу же после её окончания и тут же разъехались, Римма поступила в Московский государственный университет на юридический факультет, а Жора уехал в Чимкент, где у него жили родственники. Там он учился и работал. Его брак с очень интересной и способной девушкой можно сказать, был недолговечен. Как было озвучено в одной из известных оперетт, их «брак был забракован». Прошло всего около двух лет, и они, расторгли свой брак, чем исправили свою, видимо, ошибочную и поспешную женитьбу.   
      В углу двора, на краю этой флигельной пристройки, жили Авдентовы. Коля Авдентов учился в нашей Десятой школе и по окончании 11-го класса поступил в Ленинградское Арктическое мореходное училище. Дальше его история затерялась в хронологической пыли…
      Справа от дома Кемаклидзе был дом семейства братьев Атунян и их дочерей. В квартире детского врача Таты Атунян часто по вечерам раздавалась музыка. Это пела  и себе аккомпанировала Тата. А когда у них в доме собирались  друзья, то они слушали её игру и подпевали, а главное, танцевали под её музыку.
        В подвальном помещении дома жило семейство дяди Гриши Юткина, у которого было двое сыновей и дочь. Дядя Гриша был стекольщиком. По отцовскому пути пошёл и его старший  сын Алик, а младший, Игорь, в школе был не очень успешным учеником, зато был хорошим пловцом перворазрядником.  После службы в армии он к нам в город так и не вернулся. Он остался жить в Донбассе, стал работать на шахте и обзавёлся семьёй. В семье у Юткиных жила наша шаумянская собака по кличке Боцман. Мы все любили эту дворнягу и считали её своей. Она, конечно же, была беспородной, но очень умной и доброй. Боцман бегал с нами на пляж, мешал, когда мы играли в футбол, а периодически посещал наши семьи, будучи всегда уверенным, что у каждого из нас он может чем-нибудь поживиться. У наших соседей Сакоян тоже была собака, овчарка Рекс. Но недаром говорят, что собаки имеют характер своих хозяев. Рекс был очень предан своим хозяевам, и их детям Юре и Толику, но мы, соседские дети Рекса побаивались.  
       В этом дворе росли большое тутовое дерево и очень плодовитое инжировое. Инжиры с этого дерева мы доставали с крыши флигельной пристройки нашего двора. Выход же на эту крышу был возможен только с лестничной площадки чёрного хода, второго этажа нашего дома, где жили мои дедушка и бабушка. Надо сказать, что в детстве мы, шаумянцы, знали вокруг  все дворы, в которых росли фруктовые и цитрусовые деревья. Периодически мы совершали на эти сады «познавательные» походы. Мы, конечно же, понимали, что можем получить за это  по шее. Но разве можно было себе отказать в таком удовольствии, как залезть в чужой садик. А чего стоит выделение адреналина при такой экскурсии!
      Ещё в подвальном помещении дома семьи Атунян жили их родственники, семейство Амбарян. Их сын Альберт и двоюродный брат Таты, после окончания Батумского мореходного училища по направлению работал в Одессе. Там он закончил Водный института и защитил диссертацию, получив учёную степень кандидата наук, Альберт занимал руководящие должности в порту и управлении Черноморского пароходства.    
      За  атуняновским домом следовал дом, в котором жила семья Иванишвили. Их сын Гиви был нашим ровесником и до переезда в Тбилиси он  учился с нашими ребятами в Третьей школе. Все мы хорошим поведением не отличались, но Гиви порой совершал неадекватные поступки. Учителя не знали, что с ним делать и как с ним поступить. И бедные родители тоже были озадачены таким поведением своего сына. Взрослые люди говорили о нём, что Гиви вырастет или большим человеком, или бандитом. Но их пророчество оказалось неверным. Он вырос не тем и не другим. Не получив ни необходимого для дальнейшей жизни образования, не обучившись какой-либо необходимой рабочей специальности, он обрёк себя на непонятное прозябание и неустроенную жизнь. Конечно, жаль. Родители его были очень приличные люди, а вот воспитание своего сына на каком-то этапе упустили. 
      Во флигельном помещении двора этого же дома жила семья Зураба Габуния. Всё, что я знал о его семье – это то, что была у него мама, седовласая женщина, которая, сколько я себя помнил, всегда работала на почте, и был старший брат, который тоже был работником отделения связи. Папы Зури я никогда не знал, а поэтому и не помнил. Зурабчик с детства был домашним воспитанным мальчиком, хотя и был, как все мы, шаумянским парнем. Учился он на класс младше меня и учился хорошо. После объединения мужских и женских школ, когда нас  уже в юношеском возрасте перевели в женскую школу N=10, Зури оказался в одном классе вместе со своими бывшими школьными друзьями - с Серёжей Котляровым (Чижиком), Гришей Любарским (Ганнибалом), и Валей Ляпиным. Несмотря на свой небольшой рост, Зурабчик всегда пользовался успехом у женского пола. Он хорошо играл в баскетбол, и после поступления в мореходное училище играл за училищную команду. Судомеханическое отделениё училища Зури окончил с отличием и был направлен на учёбу в Одесский институт инженеров морского флота. 
      Находясь в гостях в Кутаиси, и познакомившись там с прекрасной девушкой Ритой, тогда ешё школьницей, этот «Дон Жуан», влюбился и влюбил в себя девушку. Влюблённые договариваются, и Зури, вернувшись в Кутаиси с друзьями, по договоренности с Ритой её крадёт и привозит в Батуми. Моя мама оказалась случайной свидетельницей тому, как будущая тёща, настигнув беглецов, прямо на глазах всего нашего квартала улицы Шаумяна, отчитывала своего будущего любимого зятя и в сердцах надавала ему звучных оплеух. А Зураб бесстрашно и молча принимал эти оплеухи, понимая, что, во-первых, он их заслужил, и, во-вторых, что перед ним мама Риты.
        Потом,  уже после их свадьбы, я встретился с этой молодой супружеской парой в Одессе, куда  вместе с родителями Риты молодое семейство приехало устраиваться, Зури - студентом в институт, а молодая жена - в последний класс вечерней средней школы. Вместе с родителями Риты и молодожёнами мы тогда отпраздновали  все эти радостные события в ресторане «Украина», куда я  был приглашён.
       В нашей жизни много чего было совместного, но главным событием для меня было то, что именно эта пара существенно повлияла на ход моей холостяцкой судьбы и на наши отношения с моей любимой  девушкой Мариной, ставшей в скором будущем  моей женой. На нашей регистрации Рита была свидетельницей Марины, а на свадьбе супруги Габуния были нашими почётными гостями.
       Наши шаумянские ребята в раннем детстве почти все занимались плаванием и тренировались на водной станции общества «Пищевик». С вышки мы прыгали на находившейся рядом водной станции «Динамо». Я помню, как я боялся прыгать с десятиметровой вышки. И вот однажды вместе с нами на водную станцию пришёл московский гость, звали его Саша, он был братом нашего соседа выпускника мореходного училища Руслана Хохлова, мужа нашей соседки Вали Забукидзе. Саша в то время учился в суворовском училище и там  занимался прыжками в воду. Он спокойно поднялся сначала на третью вышку и, попрыгав на ней, стал на краю и красиво, прогнувшись ласточкой, выполнил прыжок. Потом он выплыл, ещё раз поднялся, но уже на четвёртую вышку и повторил свой прыжок. Я стоял и смотрел как зачарованный. Затем молча, без каких либо заявлений на этот счёт, я поднялся на четвёртую вышку и прыгнул солдатиком, то есть ногами. Затем выплыл, поднялся на четвёртую вышку и прыгнул второй раз. И так несколько раз подряд. С этих пор я всегда прыгал с четвёртой вышки без всякого чувства страха. Скажу вам по секрету, что я бы, вероятно, тогда бы так и не решился прыгнуть, но я дал себе «пионерское слово» и его выполнил. ( И не надо смеяться, в то время для нас это было важно.)
        Спустя много лет я оказался почти в таком же, но более неудобном положении.
       К моему другу Серёже Котлярову приехал его сокурсник по медицинскому институту. Он вместе со своей молодой женой заехал на день в Батуми, чтобы повидаться с Сергеем. Молодые люди пожелали искупаться в море, и Серёжа пригласил их на водную станцию. Позже, после купания, мы, сидя на берегу, поиграли в карты. Жена его друга, естественно, заскучала. И тут я ни с того ни с сего решил продемонстрировать прыжки с вышки. Я спокойно, никому ничего не говоря, прошёл на третью вышку, подошёл к краю и … Ничего! Потом я подошёл ещё раз. И опять никак! Несколько минут спустя рядом со мной на вышке оказалась эта молодая женщина. Она подошла ко мне, взяла за руку и с доброй улыбкой сказала: 
- Оставь, ради бога, кому  это нужно, пойдём. 
У меня от её прикосновения даже закружилась голова, кровь прилила в голову. Как, это я вот так сойду с позором? Никогда! Я разворачиваюсь и прыгаю в воду, потом повторяю прыжки ещё и ещё раз. Да, что ни говори, а всегда необходимо учитывать, что для совершения поступка нужен стимул!
       Все мы играли на улице в футбол. Мячи при этом были разные, порой они были очень маленькие, величиной с теннисный мяч. И ничего – играли, да ещё как играли. Но шло время, и практически все ребята переключились c футбола на баскетбол. Играть в баскетбол ходили на различные близкие площадки. А такие были во дворах Десятой и Первой школ, пединститута, Дома офицеров. Так, постоянно играя, многие ребята получали хорошие навыки, которые пригодились им уже во время тренировок и в играх за команду.
       В осенне-зимний сезон, в штормовые погоды многие из нас ходили на пляж и, прохаживаясь на участках по намытому вдоль берега песочку, собирали монеты, рассыпанные отдыхающими на пляже в летнее время. Иногда кому-то из нас, особо удачливому, доставалась добыча покрупней: цепочки, кольца. Но это случалось редко. Особенно успешным был  в этом деле наш Симон Саркисян и его старший брат Алёпа. 

                            Вместо эпилога.

      Заканчивая данное повествование, перечитываю его содержание, и меня не оставляет мысль о том, что большинства персонажей описываемых событий, к моему большому сожалению, уже сегодня с нами нет, независимо от того, что они всегда присутствуют в нашей памяти. Вместе с этой грустной мыслью приходит на ум и такой факт, что многое из того, что хотелось бы совершить, осталось неосуществлённой мечтой. Хуже того, из нашей  жизни исчезло даже многое из того, что уже существовало и что имело право на будущее существование и дальнейшее процветание.
      Прежде всего, я с болью говорю о Грузинском морском пароходстве. Его просто рукотворно ограбили и уничтожили люди, призванные развивать и укреплять уже существовавшую и развитую структуру. Многие поколения грузинских моряков и жителей Грузии мечтали и добивались создания Грузинского пароходства в системе Министерства морского флота СССР. И оно было создано - это процветающее пароходство.
      Существовавшее судоходное предприятие, в рамках Союзного министерства, не давало ни копейки прибыли в бюджет Грузии, но оно было её моральной гордостью, давая огромный вклад в бюджет страны. Такое положение послужило предпосылкой для моего предложения – об образовании самостоятельной судоходной компании в рамках Грузинской республики с большой перспективой влияния на её будущее и укрепление её экономики. Я пытался создать такую компанию и выходил со своим  предложением к руководству Грузии в период горбачёвской перестройки. Но большие радетели Советского Союза на словах и,  как мне кажется, не очень большие патриоты на самом деле, встали просто на дыбы, чтобы не допустить такой, как они говорили, непатриотической акции, как создание самостоятельной Грузинской судоходной компании. Правительство тогда ещё Советской Грузии, я не смог убедить в целесообразности создания такой компании. Благодаря решению нового российского правительства во главе с Ельциным, все суда и порты Грузинского пароходства были переданы в руки Грузии.  Но недобросовестные руководители,  получив в своё распоряжение такой большой флот, воспользовались им лишь в корыстных целях, вплоть до его полного разграбления и исчезновения. После продажи оставшихся судов иностранным компаниям Грузия окончательно оказалось без флота, а грузинские моряки без работы. Сегодня  моряки вынуждены переходить из одной компании в другую, работая на чужих судах и не внося  никакого вклада в бюджет своей республики. Очень жаль! Но у меня всё-таки остаётся надежда, что в руководстве Грузии ещё существуют мыслящие и инициативные люди, а среди специалистов - моряки и экономисты, понимающие роль транспортных судов в экономике и бюджете страны. Грузия с появлением своего флота способна служить транспортным коридором и мостом для перевалки нефти и нефтепродуктов,  идущих из нефтедобывающих регионов. Грузинские порты и грузинский флот должны заниматься не только перевалкой грузов в своих портах, но и перевозкой экспортно-импортных грузов, которых пока ещё не очень много. Грузия должна служить транспортным  коридором для грузов и, прежде всего, для контейнезированных перевозок из Армении, Азербайджана и других стран Востока в Европу, и  обратном направлении, на важнейшем участке Трассеки - Великого шёлкового пути. Причём перевозки осуществлять собственным флотом и под собственным флагом!
      Морские учебные заведения республики должны продолжить работу по подготовке квалифицированных кадров для морского флота. Одним словом сегодня Грузия готова занять своё достойное место среди развитых морских держав. И решение этого вопроса - за правительством Грузии.
      Мне также не удалось довести до сознания правительства Израиля, до его руководства, руководства страны, где я живу, что оптимальным вложением средств и существенной возможностью привлечения инвестиций является создание и оборудование железнодорожного транспортного коридора Восток – Запад – Восток, где существует гарантированный грузопоток. Такой транспортный коридор должен работать не в ущерб уже существующим, и тем более работе АСК (Ассоциации Суэцкого Канала). Он не испортит наших отношений с Египтом, единственным партнёром на Ближнем Востоке, а только дополнит растущий дефицит в возможностях транзита. Этот транспортный коридор сблизит нас с Иорданией, возможным партнёром по единому плану перевалки грузов через объединённый контейнерный терминал в Красном море из портов Эйлат и Акаба на Средиземное море и обратно.
      Я не смог осуществить своего давнишнего проекта и предложения в Советском Союзе ещё с семидесятых годов прошлого столетия, о создании компании, которая в своих руках имела бы грузовую базу нефти и нефтепродуктов, портовую перевалку и свою судоходную компанию, осуществляющую доставку грузов по графикам. Эти графики, должны были выполняться самой компанией по согласованию их с годовыми и квартальными планами, составляемыми совместно с грузополучателями. Такая система больше всего подходит к государственным предприятиям и крупным корпорациям. Решения общей математической модели только подтверждают справедливость данного проекта.
      Но такие глобальные планы осуществляются только на уровне правительственных решений и согласовываются с крупными предпринимателями.
      Когда осенью начинался перелёт птиц на юг, то в годы моего детства, в дождливую погоду ребята ночью выходили на улицу для ловли перепелов. В этот период времени эти бедные птицы, отъевшись за лето российской пшеницы, отяжелевшие и жирные, направлялись на зимовку «с милого севера в сторону южную». Бесхвостые птицы, какими являются перепела, плохо управляются и не могут отвернуть от проводов электропередачи, других препятствий и сооружений, ударяются о них и падают на землю. Ватага дежуривших ребят с криком «перепел!» летела в сторону упавшей и чаще всего насмерть  разбившейся птицы. Но однажды я случайно заметил, что один из нас бежал в сторону падающей добычи без единого возгласа. Надо же обладать такой выдержкой, подумал я! Я бы так не смог. Вообще в жизни мы часто неосознанно выступаем, порой даже очень громко и экспансивно, в то время, когда не помешало бы нам просто промолчать. Но самое страшное, заключается не в этом, самое страшное заключается в том, что мы порой молчим, и молчим тогда, когда молчать нельзя! Но это, как вы понимаете, уже совсем из другой оперы.
    Я часто и неспроста мысленно возвращаюсь на нашу улицу Шаумяна, улицу моего детства и юности, ведь в ней как в зеркале отразилась жизнь и судьба нескольких поколений и в целом жизнь общества. Надо сказать, что трудность нашей жизни состоит в необходимости постоянных преодолений. Причём они могут быть с моральными уступками и потерями и очень редко, когда мы могли избежать эти моральные потери. Можно по-разному относиться к обществу, в котором нам приходилось учиться, работать и жить, но никто меня не убедит, что это только общество виновно в несвершении нашей мечты и не сбывшихся пожеланий. Мы всегда должны знать и понимать, где и в каких условиях  живём, и какие преграды должны преодолевать, а для этого нам всегда  необходимо иметь свою жизненную позицию и быть не просто статистами и наблюдателями, но активными борцами за свои права, за честь и достоинство. Это, конечно, всегда не просто, но если не мы, то кто! И мне кажется, что такая позиция Человека преодолевать – это единственный  и достойный путь, которого мы должны придерживаться во все времена, в любой стране, в любой обстановке, которой живём. Ведь от этого зависит не только наша жизнь, наше будущее, от этого зависит будущее наших детей и внуков.